Началось все с того, что на третий день после моего прибытия в город ко мне явилась женщина, которая назвалась женой Баха Анной Магдаленой. Немедленно упав мне в ноги, она принялась причитать и выть, как ирландская старуха. Выслушивать подобные стенания просто невозможно. Она жаловалась мне на бедность, ничтожность быта, на то, что ей приходится записывать ноты за мужем и, наконец, на многодетность. Оказывается, они на пару с мужем наплодили двадцать детей, нимало не задумавшись о том, как они будут воспитывать их и выводить в люди. В общем, она упросила меня разрезать ее мужу катаракту.
После двух операций я заставил прозреть нашего кантора. Бах снова видит, несмотря на все те идиотские лекарства и примочки, которыми его потчует жена, вопреки моим рекомендациям, как то: лечение каплями на меде, лечение мочой, соком одуванчиков, марьиным корнем, мухоморами, серебряной водой, настоем календулы, чабрецом, соком из фенхеля и прочими народными средствами.
Ежели так будет продолжаться, я уверую в свою избранность.
Стенли!
Бах умер от апоплексии. Его жена явилась ко мне с воплями и обвинениями в том, что я убил ее мужа. Я безуспешно пытался ей объяснить всю глубину ее простонародных заблуждений, показывал свои дипломы: базельский, льежский и кельнский. Всё впустую. Она назвала меня песочным человеком, осыпала проклятьями и пошла за городской стражей. Мне пришлось в спешке уехать.
Здравствуй, Стенли!
Как же приятно после долгих странствий вернуться в старую добрую Англию! Рассчитываю увидеть тебя в Лондоне в самое ближайшее время. Выбирайся уже из своей глуши, здесь весело. Нередко можно лицезреть последнего оборванца и преступника, приветствующего шляпным поклоном модника с Бонд-стрит.
P. S. Сегодня оперировал Генделя. Кажется, катаракта решила сразить всех наших музыкантов.
Стенли!
Извини, что пишу на скорую руку. Я судорожно осмысливаю события сегодняшнего дня и последних семи лет, всё, что произошло: смерть Баха и Генделя (весною еще я видел его в Лондоне дирижирующем Мессию; из пустых глазниц его сочилась кровь), изгнание буффонов из Парижа[392], неожиданный союз Георга и Фридриха, а главное – войну, вторжение в Европу диких гуннов и, по сути, гибель человеческой цивилизации. Мне кажется, этот мир ослеп в своем безумии, и я не смогу исцелить его, ни с помощью скальпеля, ни каким-либо иным способом.
Расскажу, впрочем, обо всем по порядку. Вчера на рассвете мы переправились через Одер и открыли огонь по русским. Фриц действовал по обычному своему обряду, бросая все силы на один из флангов и ломая его. Но эти русские… Стенли! Это не люди! Их мало убить, их надо еще повалить на землю. Мы крушили одну их батарею за другой, а они поднимались и снова шли в штыковую. Добавь к этому несусветную летнюю жару, смрад, пороховой дым, предсмертное ржание лошадей, залпы картечи…
Нас разбили ко всем собачьим чертям. Ядро разворотило брюхо Фридриховой лошади. Я видел, как он плакал. Наши части дрогнули и бросились к переправе. В давке погибло больше людей, чем на поле боя. За нами по пятам с гиканьем неслись калмыки, стрелявшие из луков.
Дорогой Стенли! Есть только один вопрос, который меня по-настоящему волнует: есть ли у человечества право на существование или же было бы проще, по совету декана Свифта, истребить людей и заменить их расой разумных лошадей? Мы с детства воспитаны в странной вере в то, что все будет хорошо. Мы с детства слышим сказки матушки Гусыни, в которых прекрасные принцессы оживают и встают из гроба, и принц находит Золушку. Но что если все это ложь? Что, если мы живем в
Я думаю об этом сейчас, при догорающем пламени свечи, пламени, которое вдохновляет поэтов на великие поэмы, а музыкантов – на великую музыку. Но ежели подумать, Стенли, что такое свеча? Кусок сала, не более…
За сим я оставляю тебя, мой друг. Прости, если я заставил тебя задуматься о серьезных вещах. Не слушай меня. Слушай «Госпожу-служанку». Наслаждайся.
