Цыган Мотя рассказал мне, что вражда Батурина и Орлова длится много лет. Причиною его стал незначительный конфликт из-за одной крепостной актрисы, с которой Батурин долгое время был дружен и даже, по словам цыгана, намеревался жениться на ней, как вдруг актриса бросила его и стала встречаться с Орловым; эта бытовая драма наложилась на противоборство панинской и орловской партий и в конце концов на всю противуположность двух образов жизни: Батурин щеголял знанием иностранных языков и подкрученными усами, галантным обращением и французскими стихами, Орлов же брал нахрапом, русским здоровьем и властным характером, он никогда и никого не стеснялся, а просто шел напролом, всецело отдаваясь своей страсти, нередко переходившей в безумие.
И вот теперь эти двое сидели вокруг княжны, в комнате с незажженными свечами, озаряемой лишь золотистыми лучами заходящего итальянского солнца, и пялились друг на друга, и тяжело дышали, разве что не соприкасаясь лбами (или рогами; я невольно представил себе двух молодых бычков). Алексей Григорьевич уставился шальными глазами на фальшивого шведа, сжав руки в кулаки, а рука Батурина крепко сжимала эфес шпаги. Они были похожи сейчас, со своими шрамами, на двух близнецов, исторгнутых одной материнской утробой, но ставших волею судьбы непримиримыми врагами.
«Я скажу слугам, чтобы нам зажгли свечей», – проговорила княжна и вышла на минуту из комнаты. «Что вы здесь делаете, черт вас побери!» – прошипел Орлов. – «То же, что и вы, – спокойно отвечал Батурин, – исполняю приказ императрицы… Или же я ошибаюсь, и вы, граф, более следуете зову своего сердца, нежели долгу россиянина…» – «Не твое собачье дело указывать мне, что я должен делать и чего делать не должен! – проревел Орлов. – Мне дает письменные указания сама Е. И. В., а тебе – интриган Панин…» – «Значит, я могу быть спокоен за то, что ваша связь с этою девчонкой не поколеблет основ российской государственности?» – «Кем ты себя возомнил, сердюк[367] недоделанный…» – «Вы, кажется, засомневались в моем происхождении, граф, – рассвирепел Батурин, – в верности моей России… Так я напомню вам, ежели вы забыли, что мой дед остался верен Петру Великому, а ваш дед был стрелецким полковником, поддерживавшим царевну Софью, и жизнь свою сохранил только потому что на плахе сумел рассмешить царя…»[368] – «Передай на Мойку, – процедил сквозь зубы чесменский лев, – что граф Орлов чужих приказов исполнять не намерен! И что ежели господин президент и далее будет наушничать…» – «Мой вызов все еще в силе, граф, – дерзко отозвался Батурин. – И, пожалуйста, не трусьте более и не посылайте ко мне борзых щенков вроде Янковского…»
«Господа, – произнес я, – я обязан предупредить вас о возможных последствиях вашего поединка. Во-первых, мы находимся на чужой земле; ежели герцог Леопольд узнает о случившемся поединке, это приведет к тому, что гавань Ливорно навсегда будет потеряна для русских кораблей. Во-вторых, императрица Екатерина будет в гневе, узнав о том, что в час великих исторических свершений вы затеяли ненужную драку меж собою. Прошу вас примириться и положите конец вашей вражде. Уверяю вас, нет ничего порочащего дворянскую честь в том, чтобы признать свою неправоту, напротив, именно умение прощать делает нас достойными имени христианина…»
Вернулась княжна с зажженным светильником, и все сразу же приняло привычную мизансцену. Батурин снова крутил свой шведский парик, а покрасневший от гнева Алексей Григорьевич стал напевать, закинув ногу на ногу, итальянскую песенку. «Я смотрю, вы весело проводите время, – сказала княжна. – «Да, мы как раз обсуждали мою политическую теорию, моя княжна, – отвечал я, – о государстве, которым управляют философы…»
Я провел остаток дня, долгого, как прощание с любимой, среди новых украинских друзей. Это были самые обычные и простые люди, отличавшиеся от русских только какою-то особенной тягой к глупостям. Эти глупости, нередко фантастические, составляли основу их разговоров. Казаки сидели у костра, варили уху из дунайской рыбки, которую отдал им «пан фельдмаршал», и придумывали безумные истории, по сравнению с которыми нелепый рассказ о тайных миллионах Коли Рядовича был бледною тенью полуденного солнца. В казацких рассказах все блестело, шумело и играло всеми красками жизни, и я подумал, что нужно записать эти рассказы, но малороссияне, как я ни просил их повторить сказанное, вместо старой истории начинали рассказывать новую, с похожими действующими лицами, но с совершенно другим сюжетом и другой, неожиданной развязкой.
