Но довольно об ухе Дженкинса[389] и прочем варварстве. С радостию сообщаю тебе, мой дорогой Стенли, что прагматическая армия, ведомая нашим королем Георгом, отбросила атаковавших нас вчера французов за Майн. Я сопровождал короля практически все время и могу сказать: никогда еще я не был так уверен в силе английского оружия. Конечно, я, как и все, не могу одобрить наши вынужденные траты на войну. Король щедро субсидирует империю, рассчитывая, очевидно, что это отведет угрозу от столь любезного ему Ганновера.
После боя по просьбе короля мне пришлось оперировать одного солдата. Пуля раздробила os frontale[390]. Мне пришлось вынуть глаз и наложить повязку.
Передавай привет Б. Л. Я его очень люблю.
P. S. Что ты думаешь о русских? Примут ли они участие в войне? Я читал у Томсона о русских красавицах, чистых, быстрых, пышногрудых и ловких в движениях на коньках.
Дорогой Стенли!
Мориц нанес нам унизительнейшее поражение. Я сам получил рану. Вот как это было. Под барабанный бой наши пехотные колонны двинулись на французов. Когда же мы подступили на расстояние выстрела, один из наших офицеров вышел вперед и сказал: «Джентльмены, стреляйте первыми!» Французы тоже сначала расшаркивались, но потом взвели курки и произвели залп, начисто выкосивший половину наших солдат.
Эта глупая война противоречит всему, что мы видели раньше. Рыцарства больше не будет, будут только кровь и смерть. Есть вещи, которых я не понимаю. Например, по какой причине просвещенные европейские государи убивают почем зря чужих и своих подданных. Не понимаю.
Дорогой Стенли!
Саксонская война, кажется, подошла к концу и, кажется, она вчистую проиграна. Честно говоря, я даже рад тому, что наш король не принимает в ней никакого участия, отвлеченный шотландским восстанием. Одна напасть уберегла нас от другой, куда более значительной.
Здесь лютый мороз, до такой степени, что всё вокруг покрыто замерзшими кровавыми лужами, а главное – совершенно нечего есть. Весь мой провиант последние несколько дней составляют кусок сухаря и гнилая солонина. Кругом горы окоченевших трупов, их никто не убирает.
Как только будет заключен мир, я планирую вернуться в Лондон и возобновить практику.
Милый Стенли!
Я успешно достиг резиденции Фрица. Размах его построений поражает. По сравнению с Фридриховыми замыслами Версаль – детская рогатка супротив гаубицы. Я осмотрел его глаза и нашел их превосходными. Фриц обласкал меня и пригласил на музыкальный вечер, на коих он сам играет на флейте различные музыкальные сочинения. Так было и на этот раз. Все заняли свои места, король начал было настраивать флейту, как вдруг вошел офицер и подал письмо. Фридрих прочитал письмо и чрезвычайно взволновался, до такой степени даже, что я подумал было, наш добрый король Георг снова объявил ему войну. Однако страхи мои оказались напрасными.
– Господа, старый Бах приехал! – воскликнул Фридрих.
Всё зашумело. Послали нарочного к Баху, который остановился у своего сына, служившего в дворцовой капелле. Вскоре он явился, даже не переменив дорожного платья. Король попросил его опробовать инструменты работы фрейбергского мастера Зильбермана[391], которые нравились ему до такой степени, что он скупил их все, расставив в разных комнатах своего дворца. Король и Бах переходили из одной комнаты в другую, и всякий раз Бах садился к инструменту и импровизировал. Затем Бах попросил Фридриха дать ему тему, чтобы тотчас же, без всякой подготовки, сыграть на нее фугу. Король пришел в восхищение.
Музыка Баха кажется мне странной, но привлекательной. Ее особенность, возможно, в какой-то нотной игре, которая делает серьезное – несерьезным, и наоборот. Впрочем, я более привык к Генделю.
У Баха катаракта.
Мой друг Стенли!
Одно из главных достижений нашего века, наряду с оптикой и артиллерией, вне всякого сомнения, искусство рекламы. Печатный станок и слух – вот истинные короли Европы. Именно реклама свергает богов и возносит на вершину тех, чье имя было неизвестным. Люди по натуре своей глупцы, ищущие чуда и знамения. Достаточно развешать по городу листы с надписию о том, что в город приехал известный доктор, как они начинают в полной серьезности веровать в искупление первородного греха.
Я в Лейпциге, и я свидетель, и, кажется даже, инициатор оного чуда.
