– Кшежничка имеет набоженьске тайну, ее отец Эдипус достал тайну от Сфинкса, а она готова зомреть за познание.
Мы долго спорим, покуда не восстает полная луна; белая ингерманландская ночь раскинулась за окном; мы идем спать по своим комнатам; мотылек вьется вокруг свечи.
– Дурак мотылек, – говорю я, раскрывая окно.
Я засыпаю, мне снится странный сон: на кормовом флагштоке матрос зажигает сигнальные фонари. «Европа! – кричит матрос хриплым, надорванным голосом. – Африка!» Пушечный гром и пронзительный визг картечи заглушают его крик; все внезапно приходит в движение; я вижу, как на палубу падает объятая огнем грот-мачта. Вскоре залпы стихают, и в воздух поднимаются пушечные ракеты; послушно следуя сигналу, скользят по воде темные тени; словно зубы, скрежещут абордажные крюки; но это не абордаж, нет, это брандеры[69]; все вспыхивает; матросы прыгают в воду; один матрос бежит ловко, как еквилибрист Сандерс, по протянутой нити, и прикурив фитиль брандскугеля[70], обеими руками вонзает ядро в саму толщу корабля; «Ильин! – кричат ему товарищи. – Прыгай в шлюпку!» – Вдруг корабль разрывается на части, горящие обломки разлетаются по всему заливу; загораются и другие корабли; клубящийся столпами пламень сливается с черными облаками; полная луна бледнеет. Всюду крики тонущих; залив покрывается плавающими трупами, обломками, обгорелыми днищами; вода в нем кажется смешанной с человеческой кровью…
Я очнулся от собственного крика; поднималось солнце; в ближнем лесу мирно считала ход времен кукушка. Рядом со мною на кровати сидел Эли, почему-то улыбавшийся.
– Ты глощно выкрикал, Зимёнхен, – сказал он. – Пребудил вшетко жилище.
– Мне приснился дурной сон, – отвечаю я, проводя рукой по вспотевшему лицу; мне кажется, будто мои ладони пахнут гарью.
Краткое ингерманландское лето подошло к концу; покинув мызу Ивана Перфильевича, я вернулся в Воспитательный дом, к обычным своим занятиям, воровству и тоске по Рахметовке. Из-за войны нам сократили содержание, и каждый вечер вместо ужина у нас теперь была всеобщая диспутация, где бы раздобыть кусок хлеба. Однажды Мишка Желваков пришел на парламентское заседание с полотняным мешком, перекинутым через плечо.
– Господа подкидыши! – торжественно сказал он. – У меня для вас крайне выгодное коммерческое предложение!
С этими словами он развязал мешок и высыпал на пол кипу газет и журналов. Выяснилось, что Мишка, как действующий премьер-министр нашего парламента, заключил контракт с неким купцом Копниным; согласно контракту подкидыши берут на себя реализацию свободной прессы и литературы, имеющей беспошлинное хождение в любом прогрессивном обществе.
– Господа, господа, давайте не будем толкаться руками! Сие не есть прилично в присутствии премьер-министра! Вся предназначенная к продаже пресса поштучно сочтена вот этим реестром, и каждый из вас поголовно отвечает за хранение и продажу вверенного ему свободного слова. Оплата всецело зависит от пронзительности ваших убеждений; кто сколько продаст, того и доля, за исключением ежедневно отчисляемой в казну парламента десятины. Позвольте же зачитать вам весь реестр. «Всякая всячина» – пять нумеров; «Трутень» – один нумер, в подержанном состоянии; «Смесь» – пять нумеров, один мятый; «Полезное с приятным» – три; «Поденщина» – четыре штукенции; «Экономический вестник» – один, грязный; «Адская почта» – четыре; «Санктпитербурхские ведомости» – двадцать штук, с непременным условием продать к вечеру…
Подкидыши снова зашумели и закричали, спрашивая цены и вычисляя свою выгоду; тут же была создана биржа, определявшая значимость того или иного журнала; всем хотелось торговать «Адской почтой», но она была объявлена протекторатом премьер-министра. Я довольствовался «Экономическим вестником» и двумя нумерами «Ведомостей».
Бог милостив к отчаявшимся бесподштанникам. Прошлогодние журналы оказались никому не нужными, зато газеты шли нарасхват, и каждый день мы увеличивали их число у купца Копнина. Этому немало способствовали новости, начавшие приходить осенью с военных полей.
– Читайте в «Санктпитербурхских ведомостях»! Генерал-аншеф Румянцев разбил в Молдавии войска великого визиря! Двадцать тысяч убитых! Тридцать тысяч турок сдались в русский плен! Е. И. В. пожаловала генерал-аншефу шпагу с алмазами и титул графа Задунайского!
Всё было бы совсем хорошо, но как-то раз в сентябре я попал под дождь и заболел инфлуенцой[71]; я не мог даже пошевелить рукой, не то чтобы выйти на улицу. Карл Павлович, увидев мое состояние, дал мне веронику; мне сделалось еще хуже; я заснул. Мне были ужасные видения: скачущие по степи всадники с кривыми саблями на белых лошадях, русские плутонги[72] и все повторявшийся эпизод из прошлого еще сна с матросом-еквилибристом, только теперь ядро стало гораздо больше размером, а корабль был уже не корабль, а огнедышащий дракон; матрос подходил к дракону, швырял брандскугель ему в пасть, а потом подбегал как бы ко мне и кричал:
– Это почему без моего ордера делается?
