«Господи, как же невыносимы эти московиты, — подумал князь. — Как чураются они всего искреннего, честного, непосредственного. В головах у них один теллур…»
«Как замшело все здесь, на Рязанщине, — подумал граф. — Покрылись мозги старым мхом. Даже теллуром не прошибить…»
Пауза затягивалась. Князь ждал.
— Выпьем, князь, за… — неопределенно начал граф.
Но тут во внутреннем кармане его замшевой, подбитой гагачьим пухом охотничьей куртки брегет зазвенел романсом из «Тангейзера».
— За музыку, — произнес граф, внутренне радуясь подсказке старого отцовского брегета. — Ибо она выше политики.
— Прекрасно! — улыбнулся князь, светлея лицом.
Стопки их сошлись.
Романс Вольфрама фон Эшенбаха еле слышно плыл в бодрящем лесном воздухе.
К дымку костра примешивался запах жареного мяса.
Где-то неподалеку послышался нарастающий стрекот, и вскоре маленький серебристый беспилотник пролетел над голыми макушками деревьев и растаял в осеннем небе.
Ветер священной войны завывает над Европой.
Айя!
О древние камни Парижа и Базеля, Кельна и Будапешта, Вены и Дубровника. Страх и трепет да наполнит ваши гранитные сердца.
Айя!
О мостовые Лиона и Праги, Мюнхена и Антверпена, Женевы и Рима. Да коснутся вас истоптанные сандалии гордых воинов Аллаха.
Айя!
О старая Европа, колыбель лукавого человечества, оплот грешников и прелюбодеев, пристанище отступников и расхитителей, приют безбожников и содомитов. Гром джихада да сотрясет твои стены.
Айя!
О трусливые и лукавые мужи Европы, променявшие веру на рутину жизни, правду на ложь, а звезды небесные — на жалкие монеты. Да разбежитесь вы в страхе по улицам вашим, когда тень священного меча падет на вас.
Айя!
О красивые и слабые женщины Европы, стыдящиеся рожать, но не стыдящиеся грубой мужской работы. Да опрокинетесь вы навзничь, да возопите протяжно, когда горячее семя доблестных моджахедов лавой хлынет в ваши лона.
Айя!
О смуглолицые европейцы, называющие себя мусульманами, отступившиеся от старой веры в угоду соблазнам и грехам нового века, позволившие неверным искусить себя коварным теллуром. Да вскрикнете вы, когда рука имама вырвет из ваших голов поганые гвозди, несущие вашим душам сомнения и иллюзии. И да осыплются эти гвозди с ваших свободных голов на мостовые Европы подобно сухим листьям.
Айя!
Секретарь горкома Соловьева нетерпеливо поправила свою сложную прическу. Сидя за своим большим рабочим столом, она нервничала все заметнее, поигрывая
— Виктор Михайлович, — заговорила Соловьева, — вы понимаете, что люди не могут больше ждать? Им надо не только работать, но и отдыхать, растить детей, стирать белье, готовить еду!
— Я прекрасно понимаю, Софья Сергеевна! — Ким прижал свои холеные руки к груди, сверкнул его фамильный брильянтовый перстень. — Но невозможно перепрыгнуть через собственную голову, как говорили древние. Государевых фондов не будет до января! Это объективная реальность.
— Фонды у вас были в июле. — Малахов встал, заходил вдоль окон. — И какие фонды! Блоки, живород, крепления, фундаменты! Шестнадцать вагонов!
— Ну, Сергей Львович, опять сказка про белого бычка… — развел руками Ким и устало выдохнул. — Давайте я опять сяду писать докладную!
— А… ваша докладная… — теряя терпение, махнул рукой Малахов. — Вон, идите, доложите им!
Он кивнул на пуленепробиваемое окно, за которым на площади у памятника Ивану III пестрела толпа демонстрантов. Черные фигуры опоновцев ограждали ее.
— Нет, у меня в голове не укладывается до сих пор. — Соловьева откинулась в кресле, нервно разминая в левой руке свернутую валиком
Усталая после этих бесконечных трех часов Левит затушила тонкую сигарету:
— Виновата я одна.
— Ни в чем она не виновата! — стоя у окна, почти выкрикнул Малахов, резко ткнув большим пальцем через плечо в сторону Кима. — Вот кто виноват! Во всем!
— Конечно я, конечно я-я-я! — почти пропел Ким, складывая крест-накрест руки на груди и придавая своему широкому загорелому лицу плаксивое выражение. — И договор с нижегородцами заключал я, и в Тулу ездил я, и пожар запалил я, и квартальный план без угла утверждал я!
— Квартальный план утверждался здесь! — Соловьева сильно шлепнула ладонью по столу, отчего мормолоновые жуки в ее прическе зашевелились. — Вы тоже поднимали руку! Где был ваш дар, ваше яс-но-ви-дение?!
— Он все ясновидел, — угрюмо хохотнул грузный Гобзев. — Все, что ему надо для перхушковской стройки, он проясновидел прекрасно. Теперь там небоскреб. Никаких демонстраций, никакого ОПОНа. Результат, так сказать, ясновидения!
— Товарищи, мне подать в отставку? — зло-удивленно спросил Ким. — Или продолжать строить бараки для рабочих? Что мне делать, я не по-ни-маю!
— Тебе надо честно рассказать, как ты позволил тульским спиздить нижегородский состав из шестнадцати вагонов, — произнес Гобзев.
— Софья Сергеевна… — Ким встал, застегивая свой серебристо-оливковый пиджак.
— Сядь! — приказала Соловьева.
