Тимур смолк. И снова прикрыл глаза.
Все продолжали сидеть неподвижно. Вдруг женский голос прорезал тишину гостиной:
— Он был там!
Это воскликнула сестра Надежда.
И словно по команде все очнулись, зашевелились, к высящемуся Тимуру сдвигаясь.
Ночью Маша и Ната, лежа в постели после ласк невинно-сестринских, разговаривали негромко, полушепотом. По потолку плыло звездное небо.
— Тимур проник сквозь завесу, — повторяла Маша, на звезды глядя.
— Проник в сбывшееся. — Ната играла волосами Маши.
— В великое!
— В реальное.
— Это дает нам.
— Многое. Это больше, чем просто надежда.
— Тимур раздвинул завесу, увидел дворец. Дворец! Ната, дворец хрустальный!
— Дворец совершенных!
— Дворец вечных!
— Непорочных!
Маша глаза зажмурила. Ната обняла, прижалась:
— Futurum.
— Воплощенное!
— Нетленное.
Они надолго застыли, обнявшись.
— Ната, — прошептала Маша так, словно тайну великую сообщая. — Я хочу Тимура братом. Но боюсь.
— Он один, — вздохнула Ната. — Ему не нужны ни братья, ни сестры. Ему нужно только одно.
— Futurum? — произнесла Маша с восторгом и обидой.
— Futurum, — выдохнула Ната с восторгом и надеждой.
И сестры улыбнулись в темноте.
Ариэль положил руку на белый квадрат двери.
— Слушаю тебя, Ариэль Аранда, — раздался голос.
— Я имею, — произнес Ариэль.
— Если имеешь — входи, — ответил голос.
Дверь поползла в сторону. Ариэль шагнул в темную прихожую. Едва за ним закрылась дверь, как вспыхнул свет и две овчарки с рычанием подбежали к нему.
— Suelo![23] — произнес голос, и собаки легли, перестав рычать.
— Иди вперед и не бойся, — приказал голос.
Ариэль двинулся по коридору в сопровождении овчарок. Коридор перетек в арку, распахнулся холл с темно-красным полом, уставленным низкой японской мебелью. В холле было прохладно и пахло сандалом. Ариэль прошел холл, и старые, но до блеска надраенные армейские ботинки его ступили на широкий и мягкий ковер бордово-фиолетово-черных тонов. Ковер вел дальше, в относительно небольшую комнату с шелковыми обоями пастельно-зеленоватых тонов. Показался низкий стол, за которым сидел невзрачного вида лысоватый плотник с неприветливым лицом. Овчарки вбежали в кабинет и легли возле стола.
— Цифра твоего возраста, 14, меня настолько впечатлила, что я сказал тебе «входи», — проговорил плотник уже своим тихим, естественным голосом. — Я забил 245 гвоздей, но впервые вижу клиента такого возраста.
— Господин плотник, я умоляю вас об исключении, — произнес Ариэль заранее заготовленную фразу.
— Умоляй. Что тебе еще остается? — усмехнулся плотник, прихлебывая отвар жженого риса из плоской чашки.
— Я приехал из Альмерии.
— У вас еще бомбят?
— Редко.
— Как с продуктами?
— Не очень.
— Ты приехал в Барселону поесть?
— Я приехал, чтобы умолять вас об исключении, господин плотник.
— Ты попугай?
— Нет, господин плотник.
— Да, ты не похож на попугая. Скорее на вороненка. Которого засосало в турбину бомбардировщика, а потом выплюнуло.
— Я очень прошу вас. Вот мой гвоздь, вот мои деньги. — Ариэль показал то и другое в обеих руках.
— Ты фокусник?
— Я воин.
— Я вижу твой шрам на нижней скуле. Это пуля? Где тебе так досталось?
— Шрапнель. Под Кадисом.
— Сколько провоевал?
— Полтора года.
— Герой. Но вообще-то война уже окончена.
— Я не воюю больше.
— Слава богу.
Возникла пауза. Ариэль стоял, зажав в правой руке теллуровый гвоздь, а в левой — бумажку в сто тысяч песет.
— Воин, тебе известен плотничий кодекс? — спросил плотник, отхлебнув отвара.
— Я знаю о правиле семнадцати лет.
— Почему же ты пришел?
— Потому что мне больше.
— Ты приложил свою руку. Вот. — Плотник вызвал голограмму руки Ариэля и вместе с ней всю его историю, включая биографию, две детские болезни, два ранения и одну награду. — Тебе четырнадцать.
— Господин плотник, мне больше.
— Тебе четырнадцать.
— Мне двадцать один.
— С чего ты взял?
— Я взрослый.
— Потому что тебя дважды ранило?
— Нет. Потому что я убил девятерых ваххабитов, тяжело ранил четырех и легко — восемнадцать.
— И ты уверен, что от этого твой мозг повзрослел на семь лет?
— Мне двадцать один год, господин плотник.
— Тебе четырнадцать лет, воин.
— Господин плотник, я прошу вас.
— Забить?
— Да.
— Детям до семнадцати лет это кино запрещено.
— Я очень прошу вас.
