— Потрясающая беспомощность наслаждения, — произнесла она, откидывая голову на пластиковый подголовник.
Сводчатый потолок был расписан древним русским орнаментом с сиринами, алконостами, осетрами и псами.
«Как они бежали по наледи, как спешили, тот упал, бедняга, торопились на роковое дело, на роковое и тайное, преступное, сладкое дельце…»
— Куда?! — произнесла она горомко, с интонацией Вороны.
Голос ее отразился эхом от сводчатого потолка.
— Куда? — произнесла она угрожающе-доброжелательно, как рыжий.
И рассмеялась, в восторге тряся головой, зашлепала ладонью по розовой воде.
Кораблик-умница дал гудок. Поставив стакан, Татьяна тронула
— Здравствуй, Танюша! — с улыбкой приветствовала Апраксина.
Татьяна делано наклонила голову и, глядя исподлобья, произнесла:
— А Марфинька сегодня опять это делала…
— Ой… — выдохнула Апраксина и покачала головой. — Танюш…
Татьяна прижала палец к голографическим губам Апраксиной:
— Ни стона из ее груди!
— Танюша, дорогая моя…
— Вечером появишься?
— Непременно, но, Танюша, милая, дорогая наша Танюша, ты заставляешь меня и всех твоих подруг страдать каждый раз, каждый раз!
Голос Апраксиной озабоченно зазвенел под потолком.
— Глаша, знала бы ты, как нынче хорошо все было. — Татьяна прикрыла глаза от удовольствия.
— Танюша, ты рискуешь каждый раз. И не только собой.
— Не пугай меня, подруга.
— Танечка, я не пугаю, но просто понять не могу, сердечная моя, на кой сдалась тебе эта шпана, немощь подмосковная?! Рядом — полк кремлевский, красавцы, парни — кровь с молоком, да каждый из них…
— Гвардейцы — это для Государыни. У меня, подруга, другой статус.
— Опять шуткуешь, Танюша, послушай…
— Ах, Глаша, как же было хорошо!
Зажмурившись, Татьяна откинулась на подголовник, сжала руками свои груди с маленькими сосками.
— А если случится что?
— Пока ничего не случилось.
— Танюша, тебе надобно от этого решительно отказаться.
— Как и тебе от теллура.
Апраксина вздохнула, выдержав паузу:
— Таня. Ты нас всех страдать заставляешь.
— Страдания очищают, вспомни Федора Михайловича.
— Танюша, это не шутки! Я так переживаю за тебя, так извожусь! Не знаю, что делать, ей-богу! Впору с тобой пойти!
Татьяна подняла голову, открыла глаза.
Мгновенье женщины молча смотрели в глаза друг дружке. И вдруг расхохотались. Татьяна брызнула водой на голограмму лица подруги. Брызги прошли сквозь это красивое круглое лицо, совершенно не повредив его.
— Возьму вдругорядь, непременно! — произнесла Татьяна, нахохотавшись. — Только без гвоздей, подруга. Чтобы парни не оцарапались.
— D’accord![67] — смахнула слезы смеха Апраксина.
Татьяна снова откинулась на подголовник, вздохнула:
— Ох, Глашенька, как это все же важно — давать народу своему. Как же это все-таки важно…
— Чтобы не изменил? — с похотливой усмешкой спросила Апраксина.
Глядя в расписной потолок, Татьяна подумала и ответила серьезно:
— Чтобы любил.
Анджей Поморац, двадцатичетырехлетний сербский поляк, покинувший Софию сразу после так называемой ваххабитской весны 18 ноября, позавтракав овсяными хлопьями с молоком, кофе и круассаном, вышел из своей маленькой квартирки в пригороде Парижа Кремлин-Бисетр, прошел два квартала, вошел в парикмахерскую мягконогого Хоттаба и купил у него теллуровый гвоздь за 145 послевоенных франков. Побрив голову у младшего сына Хоттаба Фаруха, Анджей прошел в подвал парикмахерской, лег на кушетку. Старший сын Хоттаба Насрулла забил гвоздь в голову Анджея. Отблагодарив его двухсотграммовым куском умного теста, Анджей вышел из парикмахерской, купил в овощной лавке Собэра яблок и бутылку чая каркаде, вернулся к себе в квартирку и набрал на умной бумаге следующий текст:
