Примерно так и оказалось. Дюпре и Макфарлейн, устав ждать своих явно где-то задержавшихся компаньонов, взяли внаем первый же попавшийся им неуклюжий ялик. На весла сел еще более неуклюжий норвежский лодочник, хозяин, которого тоже пришлось нанять, потому что он ни за что не отдал бы никому свое корявое плавсредство из опасений, как бы с ним чего-нибудь не приключилось. В итоге ялик с Макфарлейном и Дюпре на борту отчалил от берега. Но они направились не на поиски Эррингтона и Лоримера, а обратно в сторону яхты. Несколькими длинными, элегантными гребками Филип и Джордж вплотную приблизились к ялику, и друзья перелезли в их суденышко, с радостью избавившись от общества моряка с задубевшим малоподвижным лицом, которого с таким трудом уговорили оказать им услугу и который теперь, получив расчет, невозмутимо погреб восвояси на своем корыте, не удосужившись ни попрощаться, ни поблагодарить своих нанимателей. Эррингтон принялся извиняться за их с Лоримером долгое отсутствие, ссылаясь на встречи с некими влиятельными жителями побережья, которым никак нельзя было отказать во внимании и о которых он якобы забыл, а затем вдруг вспомнил.
– Мой дорогой Фили-ип! – воскликнул Дюпре со своим характерным поющим акцентом. – К чему извиняться? Наш дорогой Сэнди обладает просто изумительной юмористической жилкой! Мы времени не теряли. Нет! Мы буквально сделали мистера Дайсуорси нашим рабом. Мы его завоевали, мы добились его полной покорности! Теперь он все равно что воск в наших руках. Он поклоняется всем богам или не поклоняется вообще ни одному божеству – смотря за какую ниточку мы потянем! Если называть вещи своими именами, mon сher, этот любезный служитель культа пьян!
– Пьян! – одновременно удивленно вскрикнули Эррингтон и Лоример. – Господи! Вы ведь не всерьез?
Макфарлейн взглянул на них своими глубоко посаженными глазами, в которых тлела искорка язвительного юмора.
– Видите ли, – с деланой серьезностью пояснил он, – «Лакрима Кристи», или, как говорит этот благочестивый священник, папское вино, оказалось крепкой штукой. Мы заставили его выпить приличное количество – в самом деле порядочную дозу. Потом он уселся и завел философскую беседу сразу на множество тем – жаль, что вы не слышали его рассуждений. Но потом он запутался в каких-то метафизических лабиринтах. Это стало ясно, потому что две мухи, спикировав, уселись на его просторный и очень потный лоб, а он даже пальцем не шевельнул, чтобы их согнать. Потом я попробовал влить в него виски – моя карманная фляжка всегда со мной – и… О боже! Он был так рад и благодарен мне, когда я дал ему отхлебнуть из нее! Он заявил, что напиток во фляжке – дьявольски приятная штука, и глотнул еще, потом еще и еще. – Гнусавый шотландский акцент Сэнди становился все более и более явственным. – Через некоторое время он уронил голову на руки и задремал на минуту-другую. Но затем проснулся как ни в чем не бывало, выхватил фляжку у меня из рук и сделал настоящий, полновесный глоток! Боже правый! Вы бы видели, что с ним стало после этого! Он начал хохотать, как безмозглый дурень, и тереть ладонями свою башку, пока его волосы на стали похожи на солому, которую жевала корова!
Лоример, представив себе описанную картину, прислонился спиной к корме лодки и оглушительно захохотал – как, впрочем, и все остальные.
– Но это еще не все, – продолжил, отсмеявшись, Дюпре, в темных лукавых глазах которого читался неподдельный восторг. – Наш дорогой священник открыл нам свое сердце. Он говорил не очень внятно, но мы его все же поняли. Знаете, он был очень убедителен – во всяком случае, на мой взгляд. Так вот, он заявил, что религия – это чушь, выдумки, сказки. Мол, настоящий и единственный бог – это Мужчина, а Женщина – это его творение и должна ему подчиняться. Опять же, мужчина и женщина должны составлять пару, и это свято, это необходимость, закон. Он очень четко обозначил этот момент. Мы спросили – почему же он сам является служителем культа и проповедует религию, если сам в бога не верит? Тут он чуть не разрыдался! Ответил, что дети в этом мире любят сказки, а ему платят за то, чтобы он их рассказывал. Мол, это его кусок хлеба с маслом – неужели мы хотим, чтобы его лишили этого куска? Мы заверили его, что такая жестокая мысль никак не могла возникнуть в наших сердцах! И еще он нам признался, что любвеобилен – да, да! Этот толстяк любвеобилен! Мол, он стал бы не просто проповедником, а настоящим священнослужителем, если бы не узнал в свое время, что во время исповеди решетка не дает возможности даже толком видеть раскаивающуюся грешницу, а тем более поцеловать ее. Так что он отказался от этого плана. При той форме служения культу, которую он практикует, по его словам, он может целовать женщин и целует их – разумеется, речь идет исключительно о святых поцелуях! Знаете, он такой изобретательный! И такой восхитительно откровенный! Это просто очаровательно!
Молодые люди снова рассмеялись. Однако по виду сэра Филипа было видно, что он испытывает отвращение.
