Когда длинный день уже начинал клониться к вечеру и ослепительный солнечный диск, смещаясь вдоль горизонта, на какое-то время, казалось, замер на месте, «Эулалия» с наполненными прохладным, освежающим бризом парусами изящно вошла во фьорд и расположилась на прежнем месте стоянки. Ее якорь, падая в воду, издал приятный всплеск, за которым последовали лязг и грохот сползающей в воду якорной цепи. Как раз в этот момент мистер Дайсуорси, усталый, вспотевший и раздраженный тем, что день для него прошел неудачно, вошел в свой дом. На борту яхты сели обедать. Это был весьма утонченный обед, состоящий из самых изысканных блюд – сэр Филип Эррингтон очень хорошо знал, как нужно организовывать подобные мероприятия. Тельма, сидевшая чуть откинувшись на фиолетовые бархатные подушки, для удобства подложенные ей под спину, выглядела как настоящая королева пира, каковой, собственно, и являлась. Макфарлейн и Дюпре были изумлены и даже сконфужены ее невероятной красотой. С того самого момента, когда она поднялась на борт в сопровождении отца, одетая в простое белое платье c малинового цвета легким капюшоном, наброшенным на светлые волосы, она бесповоротно пленила их. Оба в глубине души превратились в ее смиренных рабов, хотя и пытались изо всех сил демонстрировать свою мужскую независимость и невозмутимость. Каждый из присутствующих на борту мужчин по-своему старался заинтересовать или позабавить ее – кроме, как ни странно, самого Эррингтона. Он, впрочем, проявляя глубочайшие вежливость и почтение к гостье, в то же время, казалось, больше был озабочен тем, чтобы произвести приятное впечатление на старого Олафа Гулдмара, нежели снискать благосклонность прекрасной дочери фермера. Девушка между тем пришла в восторг от всего, что увидела на борту яхты, и восхищалась с детской непосредственностью красотой и изяществом самого судна. Она открыто упивалась скоростью, с которой сверкающий заостренный нос яхты разрезал волны, и хлопала в ладоши от радости, когда пена с шипением обтекала корпус, оставляя позади стремительно несущегося вперед судна ослепительно-белый след. Тельма была настолько искренней и непосредственной во всех своих реакциях, что даже осторожный и хладнокровный Макфарлейн не мог не проникнуться по отношению к ней такой нетипичной для него эмоцией, как восхищение. Когда Тельма еще только поднялась на борт, Эррингтон, приветствуя ее, всерьез извинился за то, что на яхте нет ни одной женщины, которая могла бы составить ей компанию. Но девушка, казалось, даже не поняла смысла этих извинений. Ее простодушная улыбка и бесхитростный взгляд тут же развеяли всю неловкость по поводу несоблюдения каких-то принятых в обществе стандартов и правил.
– А зачем здесь другая женщина? – просто, как ни в чем не бывало, спросила Тельма. – Разве это обязательно?
– Конечно, нет! – торопливо и с явной радостью заявил Лоример. – Я уверен, что мы сможем развлечь вас, мисс Гулдмар.
– Вот как? – сказала она и слегка пожала плечами жестом, чем-то напоминающим тот, который характерен для француженок. – Вообще-то я привыкла развлекаться сама! Мне уже весело, так что вам не стоит беспокоиться!
Когда девушку представляли Дюпре и Макфарлейну, она в обоих случаях сделала старомодный, изящный, весьма учтивый книксен, отчего оба вдруг почувствовали себя едва ли не самыми неуклюжими молодыми людьми на свете. Макфарлейн разозлился на собственные ноги, которые, как ему показалось в этот момент, слишком длинны. Что же касается Дюпре, то он, хотя и поклонился в ответ именно так, как принято кланяться в Париже, решил, что этот жест нелеп и неуместен. Тельма же в обществе молодых людей вела себя свободно и раскованно. Она смеялась их шуткам, всякий раз внимательно и без всякого смущения глядя на того, кто в данный момент был центром внимания, с живым, неподдельным интересом слушала их рассказы о рыбалке и походах в горы. При этом она, в свою очередь, сама описывала им местные потаенные бухточки, ручьи и водопады, о которых они понятия не имели и названий которых никогда не слышали. Впрочем, молодых людей очаровала не только Тельма, но и ее отец, Олаф Гулдмар. Могучий старый язычник находился в прекрасном настроении, ему явно все нравилось, и он тоже рассказывал интересные и забавные истории и смеялся – весело, заразительно, от всей души и с такой непосредственностью, что было ясно, что скучать в его обществе просто невозможно. Разумеется, ни у самого Эррингтона, ни у кого-либо из его товарищей даже мысли не возникало о том, чтобы всерьез отнестись к тому, что рассказывал о фермере и его дочери мистер Дайсуорси.
