– Верно, – с восторгом в голосе подтвердил старый фермер. – Он – единственное достояние вашей страны, которое вызывает у меня зависть! Как жаль, что он не норвежец! Клянусь Вальхаллой, будь он одним из поэтов, прославляющих Одина, мир, возможно, все еще был бы таким же прекрасным, как когда-то давно! Если что-нибудь и способно убедить меня принять христианскую веру, так это то, что Шекспир был христианином. Если память об Англии и сохранится в истории навсегда, то именно благодаря славе одного лишь Шекспира – точно так же, как мы до сих пор с нежностью относимся к современной Греции благодаря Гомеру, жившему много веков назад. Да уж! Сами по себе страны и империи – штука довольно бесполезная. В истории живут только имена героев. Это дает человечеству возможность лишний раз повторить урок, который оно никак не может усвоить как следует – а именно, что человек и только человек может стать бессмертным.
– Вы верите в бессмертие? – весьма серьезным тоном осведомился Макфарлейн.
Гулдмар впился в лицо шотландца внимательным, сосредоточенным взглядом, в котором читался живой интерес.
– Верю ли я в бессмертие? Да я владею им! Как его можно отнять у меня? Это все равно, что отнять у птицы крылья, у дерева – питающие его соки, океан лишить глубин. Невозможно представить человека без бессмертной души. Какие тут могут быть вопросы? Разве вы не обладаете этим даром небес? И почему я не могу им обладать?
– Не обижайтесь, – примирительно сказал Макфарлейн, в душе удивленный горячностью, с которой говорил старый фермер. На самом деле даже он сам, человек, собирающийся стать священником, время от времени испытывал мучительные сомнения по поводу того, справедливо ли вероучение, утверждающее, что, кроме земной жизни, существует еще и другая. – Я только имел в виду, что вы, возможно, иногда задаетесь вопросом, существует ли бессмертие на самом деле?
– Я никогда не подвергаю сомнению власть богов, – ответил Олаф Гулдмар, – и жалею тех, кто это делает!
– А вот эта самая власть богов, или бога, – вдруг подал голос Дюпре с легкой саркастической улыбкой на губах, – как вы ее понимаете и в чем она выражается?
– Она проявляется в самом законе существования, которому подчиняюсь и я, молодой сэр, – сказал Гулдмар. – В тайнах мира, существующего вокруг меня, в великолепии небес, в секретах морских глубин! Вы, вероятно, до сих пор жили только в больших городах, и потому ваше сознание стеснено определенными рамками. И это неудивительно… трудно разглядеть звезды над крышами домов. Города – это продукт деятельности человека, боги и пальцем не пошевелили ради их создания. Я полагаю, что, живя в них, вы и другие люди невольно забываете о существовании власти богов и их воли. Но здесь, среди гор, вы скоро о них вспомните! Вам следует жить здесь – это сделает из вас человека!
– А вы считаете, что сейчас я не человек? – спросил Дюпре по-прежнему весело и благодушно.
Гулдмар рассмеялся.
– Ну, не совсем, – искренне признался он. – У вас маловато мускулов. Признаюсь, мне приятно видеть сильных молодых людей, способных управлять миром, в котором они живут. Так уж я устроен! Но вы – довольно приятный парнишка, и, полагаю, тоже кое на что годны и в конечном итоге справитесь!
Гулдмар благодушно прищурился и, налив себе прекрасного хозяйского бургундского, выпил его до дна. Между тем Дюпре, с притворной грустью пожав плечами после вердикта старого фермера, спросил у Тельмы, не порадует ли она присутствующих пением.
Девушка, не требуя, чтобы ее долго упрашивали, сразу же встала и подошла к пианино. Играла она хорошо и аккомпанировала сама себе весьма умело, но ее голос, чистый, мягкий, сильный, проникающий в душу – вот что производило наиболее сильное впечатление. Казалось, такого замечательного тембра нет больше ни у одной женщины на земле. Голос Тельмы, подобный свежему ветру, не был искалечен техническими приемами, придуманными мастерами цивилизованного пения и представляющими собой пытки для голосовых связок. Она исполнила норвежскую любовную песню на родном языке. Ее слова приблизительно можно было перевести так:
«Ты любишь меня за мою красоту? Тогда не люби меня! Люби сияющее солнце, бессмертное, вечное, чудное!
Ты любишь меня за мою молодость? Тогда не люби меня! Лучше люби весну, что каждый год неизменно приходит и делает все вокруг краше!
Ты любишь меня за мои сокровища? О, тогда не люби меня. Люби могучее море с его глубинами, в нем скрыты сокровища, которые куда больше, чем я, заслуживают любви!
Ты любишь меня просто так, ради самой любви? Ах, дорогой мой, тогда люби меня! Мое верное сердце – это больше, чем солнце, весна и море, и я отдам его тебе!»
Когда песня закончилась, в кают-компании какое-то время стояла тишина. Хотя молодые люди не понимали слов, старый Гулдмар, как мог, тихонько переводил им содержание песни, и благодаря этому впечатление, которое произвело на них пение Тельмы, еще больше усилилось. Эррингтон непроизвольно вздохнул. Девушка услышала это и, смеясь, развернулось на винтовом стуле, стоявшем у пианино.
