– Вы так сильно устали, или вам грустно – в чем дело? – жизнерадостно спросила она. – Может, мелодия была слишком печальная? Напрасно я выбрала именно эту песню, вы ведь не могли понять ее смысла. Она о любви, а там, где есть любовь, конечно же, всегда присутствует и грусть.
– Всегда? – уточнил Лоример, едва заметно улыбаясь.
– Я не знаю, – призналась девушка и очаровательным жестом развела руками. – Но так говорится во всех книгах! Должно быть, любовь – это большая боль. Но в то же время и огромное счастье. Дайте-ка я подумаю, что еще вам спеть. А может, кто-то из вас споет что-нибудь?
– Ни у одного из нас нет голоса, мисс Гулдмар, – заявил Эррингтон. – Я, правда, думал, что у меня-то он есть, но Лоример меня в этом разубедил.
– Мужчины не должны петь, – заявил Лоример. – Они бы этого никогда и не делали, если бы знали, как глупо они выглядят, когда, стоя во фраках и белых галстуках, распевают какую-то бессмысленную чушь о любви. Они ни за что не пошли бы на это. Только женщина может выглядеть привлекательной во время пения.
– Что ж, прекрасно! – сказала Тельма со скромной улыбкой. – Значит, вам приятно на меня смотреть, когда я пою?
Приятно? Тельма явно выбрала слишком слабый эпитет – все разом вскочили со своих мест за столом и направились к ней, заверяя ее в том, что, слушая ее пение, испытали восторг и восхищение. Но она тут же умерила поток их комплиментов едва заметным жестом, который выражал одновременно недоверие и безапелляционный приказ остановиться.
– Вам не следует так меня расхваливать, – сказала она и коротко посмотрела снизу вверх на Эррингтона, который, опершись на пианино, буквально пожирал ее взглядом. – Умение петь ничего не значит. Человек, умеющий петь, – он все равно что птица. Они тоже поют, но мы ни слова не понимаем на птичьем языке – как и вы по-норвежски. Вот, послушайте – я вам спою балладу, которую вы все знаете.
Тельма, проиграв короткую прелюдию, снова запела, но на этот раз намного тише – по сути, она просто проговаривала под музыку строки из стихов Сент-Бёва:
Тельма пропела большую часть этого текста своим прелестным голосом с весьма серьезным видом, но, дойдя до последних слов, случайно перехватила устремленный на нее полный неподдельного восхищения взгляд Эррингтона. Ее голос дрогнул, а щеки покрылись румянцем. Допев до конца, она сразу же встала и, обращаясь к старому Гулдмару, который наблюдал за ней с удовольствием и гордостью, сказала:
– Отец, уже поздно. Нам следует попрощаться с нашими друзьями и возвращаться домой.
– Нет, пожалуйста, не торопитесь! – взмолился сэр Филип. – Пойдемте на палубу – там мы выпьем кофе, а затем вы покинете нас, если захотите.
Гулдмар принял это предложение прежде, чем его дочь успела что-либо возразить. Все отправились на палубу, где Тельму усадили в удобный шезлонг, с которого прекрасно просматривалось все небо. Оно в этот вечер напоминало море расплавленного золота, на котором кое-где были разбросаны неровные, извилистые пурпурно-малиновые прожилки. Молодые люди собрались на носу яхты выкурить по сигаре, но так, чтобы дым не попадал на Тельму. Старый Гулдмар не курил, но оживленно участвовал в общей беседе. Эррингтон, видя, что пожилой фермер полностью сосредоточился на описании лучших методов ловли семги с помощью копья, осторожно приблизился к сидящей девушке, задумчивый взгляд которой был устремлен на сверкающий красками небосвод.
– Вам не холодно? Может, принести плед? – поинтересовался он с нотками нежности в голосе, которых сам, кажется, даже не заметил.
Тельма улыбнулась.
– У меня есть капюшон, – сказала она. – Он очень хорошо согревает – только не зимой, конечно.
Филип посмотрел на капюшон, который девушка надвинула поглубже на голову, и подумал, что, пожалуй, трудно представить какую-то другую деталь женской одежды, которая была бы столь очаровательна и так же подходила Тельме. Ему никогда раньше не приходилось видеть ничего подобного – капюшон действительно был теплым и имел ярко-малиновый цвет, напоминавший цвет лепестков алой дамасской розы. Он в самом деле идеально гармонировал со светлыми волосами девушки и ее голубыми глазами, которые в этот момент казались задумчивыми.
– Скажите мне, – поинтересовался Эррингтон, подходя еще чуть ближе и еще больше понизив голос, – вы простите мне грубость, которую я проявил во время нашей первой встречи?
На лице девушки промелькнуло выражение беспокойства.
– Пожалуй, я тоже вела себя невежливо, – мягко сказала она. – Но я ведь была с вами не знакома. Я подумала…
