Тем временем полностью

Одна из драм нашего времени: чудовищный разрыв между языком современной мировой культуры и языком культуры отечественной. Переводные книги, которые пользуются спросом на Западе, часто оседают мертвым грузом на наших книжных складах. Читатель, даже продвинутый, не «считывает» многие сюжетные ходы, не воспринимает картинку, построенную на непривычных решениях. То же самое — с кино. На последнем Московском кинофестивале показывали выдающийся фильм австрийского режиссера Ханеке «Белая лента», получивший Золотую Пальмовую Ветвь в Канне; зал смотрел на экран в раздраженном напряжении, многие просто уходили. А ведь это был не авангард, не дерзкий эксперимент, а вполне связный рассказ о странных событиях в деревне перед самой Первой мировой войной. Просто совершенно непохожий по стилистике, по способу подачи, по ассоциативным ходам на лучшее российское кино. И зритель — отторгает Ханеке. Не понимая, как стыкуются между собой эпизоды, по каким законам одно вытекает из другого. Даже такой специально обученный и «насмотренный», какой и ходит на кинофестивали.

Еще хуже дело обстоит с актуальным искусством. Во-первых, для большинства традиционных зрителей все оно — как японцы и китайцы для европейца, как европейцы для китайцев и японцев — на одно лицо. Во-вторых, то, что сейчас обсуждается в мире, как правило, не вызывает отклика в России. А то, что вызывает отклик в России, чаще всего не воспринимается в мире. Из этого никак не следует, что мир прав, а Россия виновата. И что на всякий актуальный чих надо здравкаться. Но даже прежде чем отвергнуть, неплохо было бы понять: с чем мы все-таки имеем дело, выучить язык нового искусства хотя бы на самом первом, примитивном уровне. Может быть, тогда станет ясно, как относиться к актуальному искусству, что и по каким критериям принимать, что и на какой основе отторгать.

Способен ли хоть кто-то внятно ответить на эти детские вопросы?

Участники: Леонид Бажанов, который руководит Государственным Центром Современного Искусства, Олег Кулик, который крайне успешно продает свои работы в разных актуальных жанрах, Александр Морозов, который долгие годы руководил в Третьяковке разделом современного искусства, а ныне — доктор искусствоведения, член-корреспондент Российской Академии Художеств и председатель Ассоциации искусствоведов России. За разговором гостей внимательно следят эксперты: Андрей Ерофеев, который в то время руководил Отделом новейших течений Третьяковской галереи, а теперь с Третьяковкой судится; и Александр Копировский, доцент кафедры церковного искусства Свято-Филаретовского православного института.

Ведущий (впрочем, отчасти кокетничая). Я не только волнуюсь, но и чуть смущаюсь, хотя я, вроде бы, человек не застенчивый. Потому что буду говорить о предмете, в котором, как продвинутый обыватель, не понимаю ровным счетом ничего. У меня есть критерии для оценки искусства прошлого, я понимаю, что мне нравится, что не нравится и могу объяснить, почему. А когда речь заходит об актуальном искусстве, я немею. Проблема критериев — роковая. Но сначала объясните, что такое вообще «актуальное искусство»? Вот Центр, который возглавляет Бажанов, называется Центр Современного Искусства. Андрей Ерофеев возглавляет Отдел новейших течений. Но мы при этом говорим: «актуальное искусство», «современное искусство», и вроде бы имеем в виду нечто различное. В чем разница?

Бажанов. Современным называют искусство, которое возникло после Второй Мировой войны, хотя истоки его, конечно, в авангарде начала ХХ века. Актуальное искусство связано с сиюминутными дискурсами, проблематиками, ситуациями; это искусство, связанное с жизнью.

Кулик. Есть современное, а есть остро современное. (Ведущий, понятливо: «Актуальное» — это остро современное, такое приперченное.) Одно спайси, другое вери спайси. Большая разница, кстати.