Но тут дверь захлопнулась. Толстяк Джонни умолк и постоял еще пару минут молча, не в силах поверить, что этот шизик ушел.
Потом он поспешно, как только мог, обошел прилавок и бросился к двери. Повернувшись к ней спиной, он принялся шарить вслепую, нащупывая замок. Ему пришлось изрядно повозиться, чтобы закрыть дверь еще и на засов.
Только тогда он позволил себе присесть, точнее сказать, медленно опуститься на пол, задыхаясь и мысленно обещая Всевышнему, равно как и всем святым его и ангелам, что прямо сегодня он сходит в церковь Святого Антония, сразу, как только первая из этих свиней очнется и откроет наручники. Он собирался исповедоваться, покаяться и причаститься.
Толстяк Джонни хотел очиститься перед Богом.
Сегодня он, мать твою, чуть было не отдал Ему душу.
Заходящее солнце нависло дугой над Западным морем. И вот оно уже сузилось до яркости на горизонте, которая резала Эдди глаза. Если долго смотреть на такой свет, можно вполне заработать ожог сетчатки. Это и много еще чего интересного он узнал в средней школе, где ему дали достаточно знаний, чтобы он сумел потом заполучить работу бармена с неполным рабочим днем, а заодно и обзавестись занимательным хобби: полный рабочий день носиться по городу в поисках героина и баксов, чтобы его купить. Но Эдди все-таки продолжал смотреть. Очень скоро ему будет уже все равно, есть у него там ожог или нет.
Он не стал умолять эту ведьму. Во-первых, это бесполезно. Во-вторых, раз бесполезно, то зачем унижаться. Он и так прожил унизительную жизнь, так что незачем унижать себя в ее последние минуты. Больше у него ничего не осталось – только несколько минут. Все закончится, когда эта узкая полоса света скроется за горизонтом и придет время омаров.
Он давно перестал надеяться на то, что случится чудо и Одетта вернется в самый последний момент, как, впрочем, и на то, что Детта все-таки сообразит, что, если Эдди умрет, она почти наверняка застрянет в этом мире уже навсегда. Еще пятнадцать минут назад он тешил себя надеждой, что она просто решила его попугать; теперь надежды его иссякли.
– Сейчас они выползут, беленький! – завизжала Детта. – Сейчас-сейчас! Славный сегодня их поджидает ужин, такого они еще не едали!
Все это не пустые угрозы, чтобы просто припугнуть. Одетта не возвращалась… не было и стрелка. Это последнее обстоятельство и добило его. Он был на сто процентов уверен, что за время их долгого перехода по пляжу они с Роландом стали… ну, скажем, товарищами, если не братьями, и что Роланд хотя бы предпримет попытку его спасти.
Но Роланд не приходил.
Может быть, это не потому, что он не хочет прийти. Вдруг он просто не может. А если он умер или его пристрелил охранник в аптеке – вот черт, это будет большая хохма, коли последнего в мире стрелка прикончит какой-нибудь жлоб из службы охраны! – или он попал под машину. Быть может, его уже нет в живых и дверь исчезла. Наверное, она потому так и оборзела, что ей нечего терять.
– Сейчас повыползут! – крикнула Детта, и Эдди увидел, что ему больше незачем переживать о своей сетчатке, так как последние отблески солнца скрылись за горизонтом, оставив после себя лишь бледные блики.
Он уставился на море, а в глазах его постепенно гасло отражение последнего луча дневного света. Эдди ждал, когда первые омары выползут на берег из волн.
Эдди попытался отдернуть голову, но не успел. Омар отхватил клешней кусок мяса с его лица, превратив левый глаз в студенистую массу и обнажив кость, сверкнувшую в сумерках белым пятном… а Воистину Гадкая Баба расхохоталась…
И время еще было. Пока. Когда Роланд в теле Джека Морта шагал по Сорок девятой, размахивая руками, не отрывая целеустремленных глаз от вывески АПТЕКА и не обращая внимания на взгляды прохожих и на то, как они шарахаются от него, в мире Роланда нижний край солнца еще не коснулся линии горизонта, там, где море сливается с небом. Это случится только минут через пятнадцать. Если для Эдди настанет время мучений и боли, оно пока еще впереди.
