Миновал праздник Жатвы; Охотничья Луна побледнела, вновь приросла и натянула свой лук; первые бури Широкой Земли уже надвигались с запада. И вот когда стало казаться, что сборщик налогов, наверное, и не приедет, тот явился в Древесную деревню, словно его принесло зимним студеным ветром. Как всегда, он приехал на огромном вороном коне. Тощий, как сам Том, – Костлявая Смерть. Его черный тяжелый плащ хлопал на ветру, словно крылья летучей мыши. Бледное лицо скрывалось в тени широкополой шляпы (такой же черной, как плащ). Проезжая по улицам, он непрестанно вертел головой, примечая тут – новый забор, там – корову, а то и трех, что прибавились к стаду за год. Жители деревни хоть и будут роптать, но заплатят, а если не смогут заплатить, у них отберут землю – именем Гилеада. Возможно, даже тогда, в те стародавние времена, люди шептались, что это несправедливо, налоги слишком большие, Артур Эльдский давно мертв (если он вообще существовал) и что все налоги по договору с феодом выплачены уже в десятикратном размере, как серебром, так и кровью. Возможно, кто-то из этих людей уже ждал, что придет Добрый Человек и даст им силу сказать:
Да, возможно. Но не в тот год. И еще очень не скоро.
Далеко за полдень, когда в небе теснились черные тучи, а желтые кукурузные стебли в огороде Нелл стучали, как зубы в дрожащей челюсти, сэй сборщик налогов провел своего вороного коня между столбами ворот, которые Большой Росс когда-то собственноручно врыл в землю (Тим при этом присутствовал: наблюдал и помогал, когда папа просил подсобить). Медленным и торжественным шагом конь дошел до крыльца у передней двери. Остановился, кивая большой головой и раздувая ноздри. Большой Келлс стоял на верхней ступеньке крыльца, но ему все равно пришлось задрать голову, чтобы взглянуть на бледное лицо незваного гостя. Келлс держал шляпу в руках, прижимая ее к груди. Ветер трепал его редеющие черные волосы (в которых уже появились первые седые пряди; Келлсу было почти сорок, и совсем скоро он станет старым). Нелл с Тимом стояли в дверях. Нелл обнимала сына за плечи и прижимала к себе крепко-крепко, как будто боялась (или, может быть, чуяла материнским сердцем), что сборщик налогов может забрать у нее ребенка.
В первые мгновения все было тихо, только плащ гостя хлопал на ветру и ветер пел свою жутковатую песню под свесом крыши. Потом сборщик налогов наклонился вперед, внимательно глядя на Келлса большими черными глазами, которые, казалось, вообще не моргали. Тим заметил, что губы у этого человека красные, словно у женщины, когда она красит их свежей мареной. Гость достал из-под плаща свиток – не книжку из досок, а именно свиток из настоящей пергаментной бумаги, – развернул его, изучил, затем свернул и убрал под плащ. Снова взглянул на Большого Келлса, который вздрогнул и уставился себе под ноги.
– Келлс, я так понимаю? – Голос у сборщика налогов был грубым, резким и хриплым, и таким неприятным, что у Тима по коже пошли мурашки. Он видел этого человека и раньше, но только издалека; папа всегда уводил Тима из дома, когда сборщик налогов от феода приезжал к ним в деревню собирать ежегодную дань. Теперь Тим понимал почему. Сегодня ночью ему наверняка будут сниться кошмары.
– Келлс, ага. – Голос отчима был преувеличенно бодрым, хотя и заметно дрожал. Большой Келлс все же заставил себя поднять взгляд. – Добро пожаловать, сэй. Долгих вам дней и приятных…
– Да-да, и того и другого. – Гость небрежно махнул рукой. Теперь взгляд его черных глаз был устремлен за спину Келлса. – А это… Россы, я так понимаю? Теперь уже двое, не трое. Мне сообщили, Большого Росса постигла несчастная случайность. – Он выговаривал слова глухо и монотонно.
– Так и есть, – сказал Большой Келлс. Он сглотнул так тяжело, что стоявшему сзади Тиму было слышно, как он глотает, а потом заговорил, быстро и сбивчиво: – Мы с ним были в лесу, на нашей делянке у Тропы железных деревьев… у нас их несколько, знаете… четыре-пять небольших участков, и все, как положено, обозначены табличками с нашими именами, я их не менял, таблички… потому что у меня в душе он по-прежнему мой напарник и останется им навсегда… и вот мы, значит, в лесу разделились. А потом я услышал шипение. Такое шипение ни с чем не спутаешь, да. Сразу понятно, что это дракониха делает вдох, когда собирается пыхнуть…
– Хватит, – перебил его сборщик налогов. – Когда мне бывает охота послушать сказки, я люблю, чтобы они начинались с «давным-давно, в стародавние времена».
Келлс открыл было рот – может быть, просто хотел извиниться, – но передумал и промолчал. Сборщик налогов смотрел на него, положив руку на луку седла.
– Как я понимаю, сэй Келлс, ты продал свой дом Руперту Андерсону.
– Да, он меня обжулил, но я…
Гость снова не дал ему договорить:
