И тогда в этой необычайной тишине раздался пронзительный свист. Я автоматически отметила, что это нота ми первой октавы. Звук разносился над площадью и казался таким громким, как будто играл целый оркестр. Он вонзался в уши, притягивал внимание, и еще до того, как я увидела Антона, я догадалась – это он. Я уже говорила, что сын иногда играл и на улицах в центре, и на Рыночной площади. В тот день он оказался там. Помню, кто-то закричал: «Смотрите! Фонтан!», и люди развернулись в сторону давно не работающего фонтана в центре рынка. Там на самом верху, в гипсовой чаше, стоял человек.
В первый момент мне бросились в глаза две вещи: развевавшиеся на ветру два конца алого пионерского галстука и тонкая длинная флейта, сверкавшая серебром в лучах солнца. Антону тогда шел четырнадцатый год, но он выглядел старше своих лет и был выше большинства своих ровесников, а с такого расстояния в неверном вечернем свете мне он показался почти великаном. Звук флейты был таким громким и пронзительным, что хоть уши затыкай. Наверное, все дело было в акустике площади и правильно выбранном месте. И еще этот галстук, который словно светился сам по себе и, казалось, был не просто повязкой вокруг шеи, а настоящим полотнищем.
«Революция», – сказал кто-то у меня под ухом.
Наконец свист прекратился. Антон опустил руки, огляделся и вдруг поклонился, как музыкант перед началом концерта. Затем он выпрямился, выдержал драматическую паузу, снова поднес флейту к губам и заиграл. Это было невероятно. Звук усиливался, отражаясь от зданий, окружавших площадь, – заводоуправления и общежития, растекался вокруг, поднимался вверх, и создавалось такое впечатление, будто мы находимся в настоящем концертном зале под открытым небом.
Антон играл, а люди стояли, смотрели на него и слушали музыку, совершенно завороженные и околдованные волшебными звуками. Сначала он играл мелодии из советских мультфильмов. Они следовали одна за другой, без остановки, как длинная симфония из множества частей. Потом пошли классические вещи – Бетховен, Моцарт, Бах. Уже наступил вечер, небо засинело, запереливалось малиновыми и оранжевыми красками, по периметру площади зажглись желтые фонари, а Антон все играл и играл.
То был, вне всякого сомнения, главный концерт в его жизни. Даже если бы потом он сыграл в Карнеги-холле или другом престижном зале, это выступление не смогло бы сравниться с представлением, которое Антон дал в предпоследний день лета на Рыночной площади Бельска.
Казалось, этот невероятный и волшебный по своей силе музыкальный спектакль продолжался несколько часов, хотя, наверное, Антон играл не больше сорока минут. Я, как и остальные, замерла, околдованная звуками музыки, но в какой-то момент забеспокоилась. У меня вдруг возникло то самое чувство, которое я испытала четырнадцать лет назад в оперном театре на последнем концерте Германа. Я опять падала с большой высоты и ничего не могла сделать.
Антон играл, пока не выдохся. Наконец он исполнил последние ноты и оборвал мелодию. Эхо растворилось в прозрачном прохладном воздухе, музыкант опустил руки с флейтой, поклонился на три стороны и снова замер. Я была уверена, что сын улыбался, хоть и не могла видеть его лица с такого расстояния. Пионерский галстук полыхал на груди, как настоящее пламя.
И тут кто-то захлопал в ладоши. Сначала один человек, потом другой, потом еще несколько – вскоре аплодировала вся площадь. Рабочие, милиционеры, танкисты, даже бандиты – все они рукоплескали мальчику-флейтисту, который совершил невозможное.
Все вдруг изменилось. В толпе уже не было агрессии, злости, ярости, у людей пропало желание драться, убивать, идти на штурм. Все улыбались друг другу, показывали в сторону фонтана, где все еще стоял мальчик с флейтой, а некоторые напевали вполголоса: тинь-тинь-тинь, тинь-тинь-тинь. Забавно даже…
Незаметно исчезли бритоголовые молодчики в спортивных костюмах. Вслед за ними уехали омоновцы. Танковая колонна развернулась и уползла прочь, рыча двигателями и лязгая гусеницами. Кто-то вспомнил, что сегодня по местному каналу собираются показывать американский боевик, имолодежь заторопилась по домам. Через несколько минут на площади осталась лишь кучка рабочих да рыночные торговцы, сворачивавшие палатки и собиравшие товар.
Антон спустился вниз, где его ждали несколько человек. Там был профсоюзный лидер Петя, с ожогом на щеке, и его товарищи. Они ничего не говорили, а только смотрели на него как на существо из другого мира. Никто не хвалил его, не восхищался, к нему даже не подходили. Просто смотрели. Я думаю, если бы в тот момент Антон приказал им идти на штурм или отдал бы другой приказ, они бы беспрекословно повиновались. В глазах этих работяг была прямо-таки собачья преданность.
