Лариса Раянова (36 лет), врач «Скорой помощи»:
«Наша бригада первой прибыла к Орлиной горе. Был произведен первичный осмотр пациентов – детей лет двенадцати-четырнадцати. Сбор анамнеза был невозможен. Пациенты были неконтактны. Они не разговаривали, не реагировали ни на что. Состояние удовлетворительное. Физических повреждений не обнаружено. После первичного осмотра, заполнения карты больного и нумерации всех детей маркером мы решили доставить их в ближайшую больницу – № 2 в ПГТ Трудовое».
Тихим пасмурным августовским днем капитан Валентин Стаев был выписан из больницы, где его держали больше двух недель. Он вышел на крыльцо с ободранными белыми колоннами, вдохнул порцию по-осеннему прохладного воздуха, улыбнулся и неуклюжей переваливающейся походкой потопал к остановке. Август только начался, но дыхание приближавшейся осени ощущалось во всем. Под ногами шуршали свернутые в трубочку кленовые листья. На взволнованной поверхности прибольничного пруда играло лучами тусклое солнце. Ветер трепал отросшие волосы и холодил тело под рубашкой.
«Илья-пророк лето уволок», – вспомнил капитан присказку бабушки и поежился.
Трудно было узнать в этом человеке веселого дачника, весельчака и балагура, который в конце июля приехал в «Белочку». За прошедшие четырнадцать дней Стаев словно постарел лет на десять. На лбу слева багровел рубец, полученный во время противостояния с родителями в больнице. На лбу и у носа отчетливее выступили морщины, в щетине четче заблестели седые волосы, а на лице застыло выражение озабоченности и трагичности, свойственное людям пожилого возраста. К тому же он хромал и держал одно плечо выше другого.
Бредя к остановке, Стаев то и дело останавливался и оглядывался, как человек, попавший в незнакомый город. Все кругом казалось чужим и непривычным – и люди, и дома, и даже небо. Через десять минут капитан так устал с непривычки, что пришлось присесть на ребристую скамейку. Он откинулся на спинку и заоглядывался с интересом.
Обычный район на отшибе, ранняя советская застройка. Серые хрущобы, замусоренные дворы, замызганные дворницкие будки, помойные баки. Откуда-то тянуло пригоревшей рыбой, потом ее запах был перебит беляшами и жареной картошкой с луком. Старый магнитофон тянул пленку, голос Анны Герман разносился по двору: «Опустела без тебя земля».
Неожиданно в исполнение вплелись посторонние ноты, а через минуту песня в записи сменилась живой музыкой. С другого конца улицы прилетало нестройное медное громыхание духового оркестра, исполнявшего что-то унылое, а через несколько минут он узнал похоронный марш. Вскоре появилась небольшая траурная процессия. Стаев даже удивился: ему казалось, что варварский обычай приглашать музыкантов на похороны давно канул в прошлое.
Появились четверо угрюмых мужчин, несших гроб. За ними следовали человек шесть родственников усопшего – все немолодые люди в черном. Скорби на их лицах не было. Скорее можно было различить озабоченность, досаду и уныние.
Стаеву отчего-то захотелось узнать, кого хоронят. А вдруг он знаком с покойником? Вернее, был знаком. Капитан встал и двинулся к процессии, присматриваясь, к кому бы обратиться, но на полпути остановился. На память пришел фрагмент из старинного голливудского боевика, кажется, про агента 007. «Кого хоронят?» – спрашивал человек, который прибыл в небольшой городок на юге США и стал свидетелем пышной траурной процессии с оркестром. «Тебя!» – отвечал ему какой-то негр, после чего любопытствующего укокошивали, бросали в гроб и отвозили на кладбище.
«Почему ты не сказал ничего Петрову про поступок Валерки? – вдруг спросил его голос в голове. – Получается, теперь и ты покрываешь вожатого. Может, все дело в магическом эффекте той музыки? Или воздействие личности Шайгина? После событий в лагере можно поверить во что угодно».
– Валентин Петрович!
Стаев обернулся. Перед ним стоял человек в черном костюме, белой рубашке в клеточку без галстука. Капитан тотчас узнал дознавателя генеральной прокуратуры Петрова, который допрашивал его в больнице. Впрочем, этот человек с таким же успехом мог быть из какого-то другого заведения, иметь другое звание, должность и прозываться как-нибудь по-другому. Какая разница? Поодаль Стаев заметил еще двоих ребят, помоложе, но тоже в таких же простых черных костюмах и белых рубашках.
«Как одна семья, – подумал капитан. – Не удивлюсь, если этих двоих зовут Иванов и Сидоров».
– Присядем, – предложил Петров, и они опустились на скамейку. – Как вы себя чувствуете? Рад вас снова видеть здоровым и…
– Ладно вам, – пробурчал Стаев. – Оставьте ваши прелюдии. Говорите, что надо.
Собеседник улыбнулся. Несмотря на немолодой возраст, вид у Петрова был бодрый, молодцеватый, а в глазах застыло выражение, свойственное молодым операм, желающим проявить себя, добиться чего-то, дослужиться или просто выслужиться.
