По словам Манфреда фон Шредера, в Министерстве иностранных дел Германии теперь задавались следующим вопросом: «Как нам избавиться от Риббентропа и получить прямой доступ к Гитлеру?» Удивительно, как мысль о подверженности Гитлера постороннему влиянию могла уживаться с непоколебимой верой, что Гитлер — в конечном итоге — лучше всех знает, что нужно Германии. И опять-таки эта вера в лидера опиралась на непоколебимую уверенность фюрера в себе, которую Гитлер постоянно демонстрировал, а также на том, что все его недавние внешнеполитические авантюры завершились очень удачно для Германии. «Самоуверенность Гитлера сокрушала любые мои сомнения, — писал Альберт Шпеер. — В те дни он виделся мне эдаким античным мифическим героем, который без колебаний с полным осознанием своей силы брался за любые, даже самые невообразимые предприятия и неизменно выходил из них победителем»‹81›.
Невил Гендерсон также подозревал, что ключ к успеху Адольфа Гитлера кроется в его безграничной самоуверенности, подкрепляемой интуитивным пониманием того, что следует делать дальше. Гендерсон, как и Далерус, никогда не считал Гитлера харизматичной личностью, и все время своего пребывания в Берлине недоумевал: «…в чем же заключается величие Гитлера, каким образом удается ему преуспеть в роли бесспорного лидера великого народа и в чем заключается скрытый — для меня — источник его влияния на последователей и их безграничного повиновения ему?»‹82› Одним из возможных объяснений, как обнаружил Гендерсон, была вера последователей Гитлера в его интуицию. «Я не уставал спрашивать у приближенных Гитлера — в чем его главное сила? И все в один голос отвечали: главное в нем — чутье (
Этой вере в лидера сопутствовало убеждение многих, что Гитлеру «суждено» — предопределено свыше — повести Германию туда, куда он считает нужным. «Во благо это или во зло, но судьба Германии — в руках этого человека, Гитлера», — писал Вернер фон Фрич после того, как его вынудили уйти в отставку с поста главнокомандующего сухопутными войсками. Фрич нисколько не сомневался, куда именно ведет Гитлер Германию, и предупреждал, что он «затащит нас всех» в «пропасть»‹84›.
Несмотря на это, летом 1939 года многие немцы все еще полагали, что Гитлер сможет не допустить перерастания войны с Польшей в глобальный конфликт. «Мы уже видели немало примеров того, как западные державы закрывают глаза на действия Гитлера — и Мюнхен, и оккупация Праги»‹85›, — так говорил Ульрих де Мезьер, тогда молодой армейский офицер. И когда стало известно о подписании германо-советского пакта о ненападении 24 августа 1939 года, казалось, Гитлер, вновь, из ничего, добился невероятного внешнеполитического успеха. Теперь казалось, что Германия — что бы ни случилось — не окажется втянутой в войну на два фронта, зажатая в тиски между Великобританией и Францией на западе и Россией на востоке, как это случилось за двадцать пять лет до того.
Силы вермахта вторглись в Польшу 1 сентября 1939 года, а спустя два дня Великобритания и Франция объявили Германии войну. Единственное, что смог сказать по этому поводу Ульрих де Мезьер: «С точностью предсказать [что теперь произойдет] было никак невозможно»‹86›.
Несмотря на десятилетия исторических исследований, в массовом сознании по-прежнему сохранились мифы о Гитлере и нацизме. Один из наиболее распространенных — убеждение в том, что победа Германии над Францией в 1940-м стала возможной благодаря лучшей вооруженности немецких войск — в частности, благодаря тому, что вермахт располагал большим числом танков, которые мог бросить в прорыв согласно примененной немцами стратегии блицкрига. Однако дело обстояло иначе. В действительности же Германия располагала
