- Вот именно, - отозвался Высик.
- Но как они его упустили?..
- Читай, - кивнул на бумагу Высик. - Там все написано.
Никаноров продолжил чтение.
Кирзач ушел довольно известным способом. Дожидаясь пересылки, сел играть в карты с другим заключенным, неким Гусевым Олегом Николаевичем, получившим два года за мелкую кражу. Кирзачу большой фарт пошел - а может, он сам этот фарт себе и подгадывал - и, в итоге, Кирзач предложил Гусеву сыграть "на срок" - ва-банк. То есть, если Гусев выигрывает, то получает все назад, плюс все имущество Кирзача, плюс часть лагерных пайков Кирзача ("Сахарок на два года вперед", как было сказано в песенке чуть более поздних времен), а если проигрывает - откликается на пересыльном распределителе Пыровым и едет отбывать его десять лет, а Пыров откликается Гусевым - и едет отбывать два года... то есть, считай, месяцев семь-восемь, потому что по статье Гусева год всегда снимали за примерное поведение и срок предварительного заключения тоже засчитывался. При этом, Гусеву совсем не требовалось отсиживать десять лет: едва узнав по "лагерной почте", что Пыров на свободе, он должен был заявить лагерному начальству о подмене, сослаться на то, что Пыров его запугал и он боялся сознаться раньше, и, получив хорошую взбучку, тоже выйти на свободу.
Косвенным доказательством, что игра была затеяна Пыровым с дальним умыслом и что результат этой игры он заранее знал, могло служить внешнее сходство Пырова и Гусева - относительное, но вполне достаточное для того, чтобы ввести в заблуждение дуреющих от бесконечной смены бритых наголо заключенных "сортировщиков" пересыльного пункта, которые иногда толком и на фотографию не успевали взглянуть, и выкликали по спискам, командуя, кому куда. То есть, на одну из самых важных игр в своей жизни Пыров с большим тщанием подбирал подходящего партнера.
В общем, Гусев проиграл - и отправился мотать срок за Кирзача.
Обман вскрылся через полгода, но за это время Кирзач успел оказаться на свободе.
Все это, разумеется, излагалось языком более скучным и официальным, чем я пересказал.
И во все отделения милиции страны пошла паническая ориентировка на беглого бандита.
- Ну и ну... - протянул Никаноров, дочитав до конца. - Дела... Надо ж было так опростоволоситься... И такая наша работа - коту под хвост... Но почему тебя это так волнует? Нас это, по-моему, не коснется. Район, в котором он однажды погорел и где его помнят, он за двести километров стороной обойдет.
- Не знаю, не знаю, - покачал головой Высик. - Бешеный он, и тебе не хуже меня это известно.
- Думаешь, мстить заявится?
- Не настолько он глуп. Но... Вспоминаю, как мы его брали. Есть у меня дурное предчувствие, что еще хлебнем мы с ним горя. В общем, в оба надо смотреть.
- Откуда у тебя это предчувствие? Что-то конкретное?
Высик поглядел на Никанорова тем пустым, тяжелым, почти змеиным взглядом, который появлялся у него порой в самые неожиданные моменты, и сказал без тени улыбки:
- Интуиция.
Не разобрать было, шутит он или нет.
2
По правде говоря, Высик и себе вряд ли сумел бы объяснить толком, что его так насторожило и встревожило. Да, бывали случаи, когда он скрывал свои догадки от всех, даже от ближайших людей и сотрудников, потому что эти догадки были слишком сумасшедшими, чтобы делиться ими, пока не будут накоплены твердые факты, их подтверждающие. Тогда он отшучивался, переводил разговоры о делах на другие темы, доводил собеседников до дурноты потоками пустых и многословных речей - Высик в совершенстве владел искусством наговорить очень много, ничего при этом, по сути, не сказав - чтобы потом словно из засады нанести стремительный удар. Те, кто его знал получше - тот же Никаноров - ухмылялись про себя на эти приступы пустопорожней говорливости и говорили "Начальник напал на след..." или "Ой, плохо кому-то будет..." То, что в своей профессиональной деятельности Высик бывал не просто крут, но жесток, и даже гордился своим умением быть жестоким, было известно всем.
Но сейчас - не тот случай выходил. Высик шел домой, смутно раздосадованный, испытывая то недовольство собой, которое тем обидней, что причины его понять не можешь, и то насвистывал, то напевал одну из песен, для всей страны накрепко связанных с голосом Марка Бернеса, и только с ним:
Темная ночь...
Только пули свистят по степи...
Только ветер гудит в проводах...
Только звезды мерцают...
Высик остановился, запрокинул голову, поглядел на эти мерцающие звезды, крупные и зрелые как августовские цветы...
Да, ухватил он, одно слово смущает его во всей этой истории.
Картежник.
Кирзач - заядлый картежник.
Высик припомнил и задержание Кирзача, и единственный допрос, который он провел сам, перед тем как Кирзача забрали "наверх".
"Бешеный", сказал о Кирзаче Никаноров.
Да, и это тоже.
Но, скорей, нечто иное. Похожее - но иное.
