Однако не пришлось воевать и тем, кого призвали: они вернулись из Люблина, а некоторые — даже из Ковеля. Потом оттуда доносилась орудийная канонада. Пролетали эскадрильи самолетов. Люди оставляли работу, смотрели на небо, а по вечерам собирались в костеле, молясь о спасении Польши.
Потом с востока пришли большевики в серых шинелях и островерхих шлемах, пели мелодичные песни. Хромой часто останавливался возле шоссе, чтобы посмотреть на проходившие колонны. Ему нравилось пение. Душа его разрывалась от боли при мысли, что он никогда не пойдет с приятелями в едином строю, никогда не запоет вместе с ними.
Спустя некоторое время колонны советских солдат ушли на восток, и на шоссе хлынули моторизованные ватаги немцев.
Зенек опять выходил на шоссе, присматривался, присаживался на обочине и часами наблюдал за идущими по шоссе автомашинами, танками, колоннами мотоциклистов, велосипедистов и пехотинцев. «Что они мне сделают? — думал он. — Ведь я хромой! Не опасный».
Однако однажды его заметили. По обеим сторонам шоссе маршировали шеренги рослых солдат в стальных касках. Солдаты разговаривали на своем гортанном, булькающем языке и разражались молодым громким смехом. Победители!
В тот момент Зенек кроме обычного любопытства ощутил и какое-то другое чувство. Однако он затруднялся определить его даже приблизительно.
Он вспомнил, как во время последних маневров он, как и сейчас, вышел на шоссе, по которому двигались эскадроны конницы. Солдаты так же перекликались и смеялись, но тогда он понимал все, о чем говорили между собой эти краснощекие, загорелые ребята, ритмично раскачиваясь в седлах и распевая песенку о девушке с большими ясными глазами. Он будто снова услышал, как они тогда пели, хотя никогда не знал слов этой залихватской кавалерийской песенки.
Его вывело из задумчивости лопотание стоящего рядом солдата в мундире, воротник которого был обшит широченным серебряным галуном. Сильные мускулистые руки держали карабин, направленный прямо в грудь Зенеку. Тот посмотрел на солдата, не поднимаясь с земли, не зная, чего от него хотят. Немец что-то требовал, все более раздражаясь. Опираясь руками о землю, Зенек неуклюже встал — ему всегда труднее всего было подниматься с земли. Немец с минуту молча смотрел на него, потом весело залопотал и закатился громким смехом. Хромой стоял как громом пораженный. Лицо его залилось краской, в глазах поплыли черные и красные круги. В деревне его прозвали Хромым, глядели на него с состраданием, однако никто и никогда не насмехался над ним.
Неизвестно, что бы могло произойти, но немец, все еще продолжая гоготать, повернулся и, резво перепрыгнув через кювет, присоединился к своим солдатам. Он еще несколько раз оглянулся, что-то говоря приятелям.
Зенек заковылял к дому и с тех пор больше не выходил на шоссе. Его перестали интересовать автомашины и танки. Он не мог забыть внезапно расплывшиеся в веселой улыбке губы немца.
…До Майдана было уже недалеко, а там оставалось меньше трех километров, и то через деревни, где в случае чего всегда можно было укрыться.
В Мельне уже, наверное, поднялся страшный шум, ведь там располагался пост немецкой жандармерии, не считая полицаев. Их, видимо, уже разыскивают. Но кому придет в голову, что Крамера отправили на тот свет Зенек — хромой придурок и маленький розовощекий Скиба?
Он никогда не считал себя глупее своих сверстников. В деревне, однако, признали его придурком: ведь он сторонился людей и разговаривал с рекой — вполне достаточный довод.
Но вряд ли об этом вспомнил Крамер, когда пытался целовать ему сапоги, когда кричал по-польски с небольшим гортанным акцентом:
— Пощадите!.. Больше это не повторится!..
В отличие от того немца с шоссе его не развеселил вид искалеченной ноги Хромого.
Теперь Зенек стоял, а немец, лежа на полу, с собачьей преданностью в глазах умолял сохранить ему жизнь.
— Пощадите… Никогда больше не повторится…
Что именно не должно было повториться, Зенек не знал. Ему приказали привести приговор в исполнение, и он не раздумывал. Ведь он был солдатом, хотя и не носил желанного мундира, не позвякивал саблей и шпорами, хотя прятался во мраке ночи, хотя по-прежнему был замкнут и неразговорчив, по-прежнему разговаривал с рекой, по-прежнему говорили о нем: придурок…
«Привести приговор в исполнение!» Этот приказ отдали ему люди, которых капрал Брузда никогда не видел, о существовании которых он имел весьма туманное представление. Он не задумывался над тем, что стреляет в человека.
Месяц поднимается все выше, и его холодное сияние, отражаясь от белого снега на полях, слепит Зенека, до боли режет глаза. Он ускоряет шаг. Только бы добраться до Майдана… Может быть, он даже зайдет к дяде, в одиноко стоящий среди заснеженных полей дом. Почему эти несколько хат, разбросанных далеко друг от друга, назвали Майданом?
Скиба тревожно посмотрел на Зенека, когда тот, споткнувшись, выскочил из хаты старосты. Вслед ему из открытой двери несся высокий, душераздирающий, почти собачий вой жены Крамера.
— Она видела тебя? — шепотом спросил Скиба.
