— Нет. Я приказал Крамеру запереть ее в комнате. — Зенек хладнокровно засунул пистолет в карман, куртки. — Идем.
— Дойдешь? Может, проводить тебя немного? Хотя бы до большака?..
— Обойдется! Приказано ходить по одному.
— Тогда счастливый путь.
— Счастливо… — бросил Зенек.
А сейчас среди этой голубоватой снежной белизны он внезапно почувствовал себя одиноким. Это чувство было привычным. Жил он вроде бы среди людей, в родной деревне, но был одинок — так же одинок, как сейчас, среди этой слепящей равнины.
Именно в такие минуты он уходил на реку и разговаривал с нею, как с живым существом, сетовал на свою несчастную долю, на свою боль, которую никто не в состоянии уменьшить, спрашивал, уставившись на темную воду, что сделать, чтобы стать таким, как все. Река равнодушно несла свои воды, омывая прибрежные кусты и камыши, тихо шумела и текла мимо сидящего на обрыве парня, как будто он был просто деревом на берегу.
— Не дождаться мне сострадания ни от людей, ни от тебя… Подлая ты… подлая, как люди… как немцы… Но что бы я делал, не будь тебя? К кому бы пошел? С кем бы поговорил?
В деревне на него обращали все меньше внимания. Даже дома было видно, что он лишний. Его донимали упреками. Сестры гоняли его с места на место. Мать то и дело напоминала, что от него нет никакой пользы. Отец хмурился, глядя, как он, поднявшись со скамьи, могучий и стройный, хромая, проходил по избе.
— Измотался парень, — говорил он тогда матери. — Как покалечило его, у него еще и в голове что-то перевернулось.
— На то воля божья, — отвечала мать. — Без божьей воли ничего на этом свете не делается.
— Видимо, так, — соглашался отец и озабоченно смотрел на ковылявшего через двор сына.
Зенек пропадал целыми днями и часто возвращался только к ужину. Мать в таких случаях сварливо ворчала, исходили злостью сестры. Все чаще в доме звучало слово «дармоед».
Уже миновали прекрасные солнечные дни сентября, когда солнце припекало не хуже, чем летом. В конце октября начались дожди. Окрестности заволокла пелена влажного густого тумана, и Зенек уже не мог ходить на реку. Он нашел укромный уголок в обширных строениях отцовского подворья, забивался в него и сидел часами.
Теперь вот он еле волочит ноги по рыхлому снегу и мечтает поскорее добраться до какой-нибудь деревни. На этой белой равнине его, несомненно, видно издалека. К счастью, немцы неохотно наведываются по ночам в эти медвежьи углы. Не одна подвода с жандармами исчезла здесь, как в воду канула, и даже наиболее тщательные — с пытками — расследования не давали результатов.
Зенек судорожно сжимал в кармане рукоятку пистолета. В случае чего придется драться до последнего патрона. Терять ему нечего.
Ему вспомнился тревожный взгляд Скибы, когда он, Зенек, выходил из дома старосты, вспомнился его заботливый жест, когда пытался помочь ему перебраться через канаву, вспомнилось предложение проводить его.
Хромой… Но ведь он не хуже других, нет! Во многих отношениях даже лучше. Немцы считали, что человек с такой ногой вряд ли отважится выступить против них. Но он выступил. Сначала его не хотели принимать: с жалостью смотрели на эту его проклятую ногу и категорически отказывали. Только после того как они вместе с рыжим, как белка, Запасом уничтожили молокозавод, ему поверили. Вручили пистолет и приняли у него присягу.
Теперь он был партизаном, солдатом! А что будет потом, когда все это кончится, когда исчезнут все эти фольксдойчи и бандеровцы, когда прекратятся ночные вылазки на станции и молокозаводы, на лагеря «Баудинста»[1] и гминные управы? Что тогда?
Среди белой равнины затемнели стены первой избы в Майдане. Дом Зависьляков. Их Метек тоже состоит в организации, только в другом отряде. Может, зайти к ним и переждать до утра? Негнущаяся стопа так болит…
Матеуша он уважал всегда, и не только за седину. Это был мудрый человек. Несмотря на то что он не имел ни хозяйства, ни земли, его уважали в деревне. Он плотничал, ставил избы, строил мосты, да и мебель мог сделать вполне приличную. Именно Матеуш заронил в душу Зенека первое зерно надежды. Благодаря его советам и поддержке Зенек снова начал ходить.
Однажды в последних числах октября погода разгулялась, и Зенек, покинув, свое укрытие, вышел на берег Вепша. Размокшая земля чавкала под ногами. В лунки следов тотчас же набегала вода. Уровень реки после прошедших дождей поднялся, и вода дошла почти до самого верха обрыва, на котором он обычно сидел. На низком противоположном берегу она разлилась широко, затопив покрытое низенькими кустами песчаное урочище. Течение реки стало более быстрым. Вода в ней потеряла прежний глянцевитый цвет — она была буро-серая, пенистая, с крутыми волнами.
