Кингстон выглядел потрясенным, его смятение заставляло ее смеяться еще сильнее. Нанетта и остальные фрейлины расплакались, и лейтенант, наконец, ретировался – он так и не понял ее. Когда он ушел, ее смех оборвался так же резко, как и начался.
– Идемте, лучше вам одеть меня. Мэдж, Мэри, прекратите плакать. Еще не время. Найдите мое платье. Нан, у тебя рука легкая – расчеши мне волосы. Сегодня я должна в последний раз выглядеть как королева.
Они заботливо одели ее. Это далось им с трудом, так как руки у них все время опускались, а глаза были полны слез. Она подшучивала над своими фрейлинами, подбадривая их, но это только еще больше их расстраивало, так как легко быть слабым, когда есть кто-то сильнее тебя. Она надела рубашку из алой камки, пепельно-серое платье, любимый чепец из черного бархата, с двойным рядом жемчуга. Это был тот самый французский чепец, который она ввела в моду, когда привезла его из Франции, от двора королевы Клавдии. То, что она решила надеть его в последний день, казалось символичным. Волосы свободно разметались по спине. Так могли носить их только девственницы и королевы. Она знала в своей жизни только одного мужчину, и именно он осудил ее на смерть. За несколько минут до полудня вошел Кингстон с вооруженной стражей.
– Час настал, – объявил он, – вы должны быть готовы.
Анна побледнела и протянула руку, чтобы опереться на Мэри. Дни после суда казались такими длинными, и вот вдруг осталось всего несколько минут до смерти, всего несколько минут для того, чтобы сказать и сделать то, что она хотела. Губы у нее пересохли, и ей пришлось облизать их, прежде чем начать говорить:
– Можете не волноваться, я давно готова. – Она взяла молитвенник и последний раз окинула взглядом камеру – когда-то королевские апартаменты, в которых она провела ночь перед коронацией, – а затем вышла вслед за Кингстоном. Четыре фрейлины последовали за своей королевой. Нанетта несла льняной платок, чтобы прикрыть ее волосы, Мэри – повязку, чтобы завязать ей глаза, и еще кусок ткани, чтобы завернуть ее голову.
Процессия спустилась по лестнице и оказалась в сиянии майского солнца. Маленький лужок возле церкви Св. Петра был забит людьми, стоящими в молчании. В центре возвышался эшафот, а на нем две едва различимые против солнца фигуры ожидавших ее людей. Это были одетые с головы до ног в черное палач и его помощник.
– Из Кале, – пробормотала Анна. Кингстон подошел поближе:
– Мадам? – спросил он.
– Я рада, что он из Кале. Мастер Кингстон, вы прочли мою речь? Вы ведь не будете препятствовать мне произнести ее?
– Разумеется, нет, мадам, вы имеете полное право произнести ее. Вот золото, чтобы заплатить палачу.., – Он вручил ей маленький кожаный мешочек. – Может быть, у вас есть еще распоряжения – например, долги, которые нужно оплатить?
Анна покачала головой. Она не могла говорить – ее глаза, казавшиеся еще более огромными на бледном лице, не могли оторваться от эшафота. Она в последний раз чувствовала под ногами траву – но путь был так короток, слишком короток. У ступеней эшафота Кингстон остановился и повернулся спиной – его долг был исполнен. И только ее фрейлины могли видеть, какой испуг и смятение охватили Анну, прежде чем она нашла в себе силы приподнять юбки и ступить на деревянные ступени, ведущие на покрытый соломой эшафот. В центре платформы возвышалась плаха – наводящая ужас, испещренная шрамами и потемневшая колода с выемкой для шеи посередине. Палач подошел к ней, опустился на колени и произнес:
– Мадам, молю о прощении, ваша светлость, ибо я только исполняю свой долг.
Анна испуганно посмотрела на него, словно за эти минуты забыла, что он француз. Наконец, придя в себя, она отвечала:
– Охотно, – и положила в его руку кошелек. Но где же меч? Она огляделась и увидела его сверкающим на солнце в руках у помощника.
Тогда она подошла к поручням, чтобы прочитать свою речь этому морю повернувшихся к ней лиц. Легче умирать на миру, когда важно – как она вышла, как она ведет себя. Анна начала спокойным тоном:
– Добрые христиане, я пришла сюда, чтобы умереть, ибо по закону меня осудили на смерть, и против этого мне сказать нечего. Я явилась сюда не за тем, чтобы обвинять кого-то или говорить что-либо в свое оправдание. Но я прошу Господа хранить нашего короля и послать ему долгое правление всеми вами, ибо никогда еще не было столь мягкого и милосердного правителя, и для меня он всегда был добрым и милостивым государем. Не поминайте меня лихом. Я покидаю этот мир и вас и прошу всех простить меня.
Итак, сделано и это. Больше ей в этой жизни ничего не оставалось. Многие из присутствовавших рыдали. Королева повернулась к своим фрейлинам, ослепшим от слез, и ей пришлось самой снять с себя чепец. Черные волосы сверкнули под сиянием солнца, и Анна протянула украшенный жемчугом чепец Нанетте, а та трясущимися руками приняла его и протянула взамен льняное покрывало. Потом помогла Анне связать волосы, чтобы они не оказались на пути меча. Ее длинная шея выглядела такой хрупкой и беззащитной!
