Но о самом лучшем его подарке она так и не догадалась – он позаботился о том, чтобы оградить ее от новостей из внешнего мира. А новости были не из веселых – у «скорпиона-в-меду» произошел выкидыш, так что Анну казнили напрасно. Король, отчаявшийся получить сына, провел через парламент акт, согласно которому он мог передать корону кому заблагорассудится, как если бы это была его собственность. Считали, что он захочет сделать наследником своего бастарда Ричмонда, но и тут судьба нанесла ему удар – мальчик умер от чахотки всего через несколько дней после того, как акт был утвержден парламентом. Казалось, что теперь будущее Англии под угрозой – ей не миновать гражданской войны после смерти короля. Простолюдины, ненавидевшие Кромвеля и винившие его во всех своих бедах, опасались, что король назначит его своим наследником. Дворянство, рассуждавшее более трезво, полагало, что он передаст корону сыну своей сестры Маргарет, королю Шотландии, что грозило еще худшими бедами. Уже начались разговоры о том, что следует бороться с шотландской угрозой. Люди говорили, что такое правление будет незаконным, так как шотландский король не был прирожденным английским подданным.
Всюду было брожение и смута. Все лето по монастырям шныряли уполномоченные Кромвеля, закрывая их. Другие пытались собрать налоги, утвержденные королем, но приписываемые народом Кромвелю, «субсидии», как они назывались.
Эмиас возмущался как закрытием монастырей, так и отделением от Рима, и все, что Пол мог сделать – это умерить его пропапистские высказывания дома, а также запретить открыто молиться за папу в часовне. Отправление мессы почти не изменилось, за исключением того, что в ней исчезло упоминание имени папы, а король объявлялся главой церкви, но для Эмиаса это уже было ересью, и он посещал ее только потому, что служба в деревенской церкви была еще более «еретической».
Самого Пола больше тревожили налоги – похоже, что у короля выработалась привычка взимать их не только в военное время, но и в мирное. Казалось, король решил, что величие его правления вполне может быть оплачено народом, а это означало, что и дальше поборы будут нескончаемыми. У него имелась причина и для личной тревоги: Майка прислал письмо, в котором сообщал, что Адриан исчез, не оставив никаких следов. Майка полагал, что он решил податься в наемники, скорее всего, за границу. Пол же опасался, что Адриан мог погибнуть чисто случайно, иначе он наверняка бы сообщил о своих планах.
Но все это ему удалось скрыть от Нанетты, так что то лето стало раем для обоих. Они жили в полном согласии, и все, что делали, приобретало еще больший смысл оттого, что они делали это вместе. Они вместе охотились, иногда даже с ястребами, хотя Пол никогда не пускал птицу, только наблюдая за тем, как это делает Нанетта. А то и просто удовольствия ради скакали по вересковым пустошам. Вместе занимались цветниками, так как оба любили цветы, и Пол посадил специально для нее новый розовый куст, хотя был уже не сезон. Но, на удивление всем, куст принялся и дал цветы – белые розы, которые так любили йоркширцы.
Они вместе объезжали имение, наблюдая за работами, вместе обсуждали меню с поваром и составляли список вещей и продуктов, которые нужно было заказать в Йорке или Лондоне. Вместе посещали мессу – трижды в день и чаще по праздникам и воскресеньям, даже в Йоркской церкви. Вечерами пели и играли, беседовали друг с другом и работали. Они вместе шли в крестном ходе, плясали в ночь летнего равноденствия. Но прекрасней всего было то время, которое они проводили за задернутым пологом своей постели, лежа в объятиях друг друга и сливаясь в одну плоть.
Однако невозможно навсегда отгородиться от мира. Лето было – опять! – сухим, и вскоре начались разговоры о засухе и новом неурожае, сопровождаемые другими жалобами. Люди считали это карой небесной – неугодные Господу англичане были наказаны за свои деяния. Однажды прохладным августовским утром Нанетта внезапно проснулась от какого-то предчувствия. Она рассеянно отвечала на вопросы одевавшей ее Одри, даже не понимая, о чем та говорит – Нанетта уже давно не прислушивалась к болтовне своей служанки, чтобы сохранить душевное спокойствие. Но сегодня проникавший сквозь ставни утренний воздух был так прохладен, что, закрыв их, чтобы не дрожать от холода, Нанетта внезапно поняла, что слышит, о чем говорит Одри:
– А еще ходят слухи, что по новому закону никто не сможет есть белый хлеб, гусятину или индюшатину, не платя налога королю.
Нанетта изумленно посмотрела на камеристку:
– Чушь. Кто это болтает?
