— По ушам! — заорал Алый радостно. — Я сначала подумал, что это у него ушанка норковая. А ни фига! Обманка у него. Это он уши свои ослиные так прячет! И, блин, ведь фиг различишь, если не приглядываться!
— Лажа это все, — на ходу пытаясь пристроить рюкзак поудобнее, пропыхтел я.
— Чегооо? Че это лажа?!
От возмущения Алый едва не сверзился с трубы. Длинные тощие руки по-птичьи замолотили воздух, восстанавливая равновесие.
— А того, что не страшно ни фига, — продолжил я мстительно. — Вот оборотень, как в «Вое», или «Чужой», например, — это страшно, обосраться просто! А человек-осел — лажа полная. Я бы его и в детском садике не испугался. Что он сделает? Морковку схрупает?!
— Он тебе самому «морковку» схрупает, кретин! Знаешь, какие у него когти?! Там, в общаге, все двери поцарапаны! С ним если в лифт зашел, сразу ррраз — и все кишки на полу!
— Брешешь ты все. Какие, в баню, когти у ослов?
— Да я!.. Да ты чего, Сорока?! Я зуб даю! Слово пацана!
— На сердце клянись!
— Клянусь, чтоб мне на месте провалиться!
Алый не провалился, уверенно топая в сторону стремительно растущего Алыкеля. Наши с Серегой споры были вечными, как смена времен года. Мой лучший друг, при всей своей балаболистости, треплом не был. Мог приукрасить, прихвастнуть, это да. Но за каждой его байкой было что-то реальное. Может, и не человек-осел-с-когтями, но нечто пугающее. Страх в историях Алого всегда был настоящим, осязаемым. Острым, как иноземная приправа в пресном блюде. Так что за внешним скептицизмом внутри я каждый раз замирал от сладкой жути — причастности к тайному знанию о городском уродце, убийце с ослиными ушами, который, как знать, возможно, сотни раз проходил мимо меня, укрытый мраком полярной ночи, размытый желтым светом одиноких фонарей.
В истории Алого хотелось верить. Замогильно жуткие, неправдоподобные, они превращали наш захудалый шахтерский городишко, навеки вмерзший в стылую заполярную землю, в таинственное, опасное и чертовски любопытное место. Стоило Сереге раскрыть рот, и оттуда, сквозь частокол неровных, подточенных кариесом зубов, в наш мир лилась сказка. В коллекторе на Первомайке поселялся беглый уголовник-людоед, который постоянно грабил магазин «Хлеб-Молоко». На чердаке высотки на Школьной восставали призраки убитых здесь когда-то девочек. А возле «очистных», вне зависимости от времени года, начинали рыскать стаи голодных волков. Алый был певцом городских легенд, и у него была самая благодарная аудитория на всем белом свете.
— Долго еще пилить? А то пожрать бы…
На самом деле голода я не чувствовал. Болели плечи и поясница — это да. Ну и еще скучнейший однообразный пейзаж вызывал глухое раздражение. Я рассчитывал, что Серега, посидев на трубе и захомячив бутер-другой, поймет наконец всю глупость своей затеи и повернет домой. Но Алый оставался непреклонен.
— На фиг мы вообще так рано вылезли? — заканючил я. — Чего сразу до Алыкеля не доехали, если все равно туда прем?
— Герооой! Давай топай через Алыкель, пусть тебе местные наваляют!
— И потопаю, че… — буркнул я под нос.
Ветер швырнул мне в лицо резкие рваные звуки, точно кто-то душил престарелую гагару. Смех у Сереги был на редкость дурацким, но заразительным. Через минуту я уже хохотал вместе с ним, радуясь, что ляпнул необдуманную глупость при друге, а не при ком попало. Друг на «слабо» брать не станет. Пацаны с Алыкеля, конечно, не звери, не урки, но они у себя дома и в своем праве. Алыкель был не просто другим районом. В условиях вынужденной северной оторванности он был другим миром.
— Ладно, замнем для ясности, — Алый вытер слезящиеся от смеха глаза.
— Так чего, может, похаваем? — повторил я, съезжая с темы.
Алоян действительно остановился — резко, как охотничий пес, почуявший дичь, хотя есть, похоже, не собирался. Глядя на меня, он скорчил презрительную гримасу.
— Да че ты разнылся, как девка? — И вдруг дико заорал: — Десантируемся!
После чего без предупреждения сиганул вниз. Вымокшая почва жадно чавкнула, пытаясь проглотить Серегины кирзачи, но не успела. Он уже шлепал вперед, длинноногий, как журавль, и такой же нескладный.
— Иди на фиг, десантник долбаный! — возмутился я. — Че тебе по трубам не идется?
Сапоги сапогами, а менять ровный, пусть и немного скользкий газопровод на кочковатую тундряную хлябь не хотелось. Да и прыгать, как Серега, с четырех метров — это нужно совсем головы не иметь. Алый, словно услыхав мои мысли, обернулся и крикнул:
— Не очкуй, спрыгивай! Пришли уже…
— Куда пришли, блин?
Недоуменно обшаривая глазами невеселый пейзаж, я начал закипать. Стоило пилить несколько километров, чтобы посмотреть на голую равнину! И ведь знал же, с самого начала знал, что этим кончится! Как в тот раз, когда Алый поволок меня на городскую свалку — искать немецких солдатиков, которых «выкинул один пацан, у него предки богатые, я точно знаю!» Я уже открыл было рот, чтобы сказать Сереге все, что о нем думаю, но… Проследив, куда идет мой упертый, как трактор, друг, захлопнул варежку и поспешил к ближайшей опоре. Десантироваться я все же не рискнул.
