Двери распахнулись, и в вагон хлынула чернота. Она сформировалась в силуэты людей, когда-то давно тоже зашедших в метро и не вернувшихся обратно. Беспросветно черный людской поток — дети, подростки, мужчины и женщины — со сверкающими огоньками души. Чернота подмяла под себя паренька, закружила его. Паренек пытался сопротивляться, но черные силуэты тащили, вдавливали его в желтую стенку вагона. Паренек заорал от боли. Силуэты сгрудились так плотно, как бывает в самый час пик на любой кольцевой станции. Крик оборвался на высокой ноте, и следом за ним раздался чавкающий и трескучий звук. Так высвобождалась душа.
А чернота прибывала, наплывала волнами торопливых силуэтов.
Я повернулся к представительному мужчине. Он побледнел. Челюсть его дрожала.
— Я не хочу так… Я не готов… За что? Что я такого сделал?
Я чувствовал, как теплая чернота огибает меня, как мимо скользят вечные силуэты пассажиров метро. Они накинулись на мужчину со всех сторон, сжали его, повалили на пол, захлестнули, зажали.
И тот начал кричать.
Я поправил лямку рюкзака. Завтра мне снова надо будет спускаться в метро. В каждом вагоне каждого кольцевого поезда сидят такие же, как этот представительный мужчина. Они почти не заметны обычным пассажирам и вызывают только чувство легкого раздражения.
Я снова буду разносить обязательные свертки с едой. Вступать в диалоги. Слушать жалобы и причитания. Равнодушно отвечать заученными фразами. Потом я возьму очередные проездные, которые стопками выдают на судебных заседаниях, и пройдусь по вечерним вагонам, вынося приговоры.
«Изоляция заканчивается, — буду говорить я. — Время чистить души».
Чернота обтекала меня со всех сторон.
А человек все кричал и кричал.
Огоньки далеко внизу утонули в волокнистой серой рвани, быстро сменившейся столь плотной стальной пеленой, что даже мерцание маячка на крыле стало блеклым и нечетким, как вспышки молний далекой грозы. Вскоре совсем стемнело. Алина задернула шторку иллюминатора, пожелтевший пластик вокруг которого выдавал возраст самолета, и откинулась на спинку кресла. Отражавшийся от облаков свет маячка будил в ней смутную тревогу, а больше смотреть было решительно не на что: журнал Vogue, купленный в аэропорту, она успела пролистать еще в очереди на регистрацию. В проходе бортпроводник, слегка опухший, будто после сна, лениво жестикулировал, иллюстрируя бормотание из громкоговорителей. «Выходы — справа и слева… Световая дорожка на полу укажет путь к выходам в темноте… Спасательные жилеты — под вашими сиденьями…»
— Интересно, отчего в голливудских фильмах, когда падает самолет, в проход всегда выпадает багаж? — подал голос мужчина, сидевший справа, и ухмыльнулся, обнажив пожелтевшие прокуренные зубы. — Вы замечали? Обязательно все вопят, и на головы сумки падают… Интересно, это так и есть или сценаристы придумали, чтоб страшнее было?
«Надеюсь, в каком-нибудь другом полете ты это выяснишь…» — подумала Алина и тут же устыдилась своей кровожадности. Отчаянно хотелось как-то отвлечься, но плеер изрыгал рев «Металлики» в уши спящего в кресле слева Славы. Его голова свесилась набок, к ее плечу, но не доставала и иногда покачивалась, как головка перезревшего подсолнуха на ветру.
Вдруг она качнулась немного сильнее. Стакан с недопитым чаем на откидном столике вздрогнул и пополз к краю. К горлу Алины подступила тошнота. Такая же, только послабее, накатывала, когда Алина ездила в лифте их офисного центра, — после того как нажмешь кнопку с номером этажа, и сразу перед остановкой. Самолет снова задрожал, все взволнованно закудахтали. Алина вцепилась в подлокотники так, что побелели костяшки пальцев, и алый маникюр стал похож на капли крови, а серебряное кольцо на правой руке почти слилось с побледневшей кожей.
— Ну вот, началось… — продолжал ухмыляться желтозубый.
Динамики затрещали. «Уважаемые пассажиры, мы проходим зону турбулентности. Убедительная просьба занять свои места и пристегнуть ремни…» — скрежетал безликий, будто механический, женский голос. «Такой мог бы быть у робота Вертера, стань тот женщиной…» — мелькнул в голове Алины обрывок странной мысли.
— Сейчас все притихнут, выдохнут, усядутся поудобнее… а потом долбанет так, что головами лампочки поразбивают, — продолжал мужчина в кресле слева, с тоской глядя на горящий значок с перечеркнутой сигаретой над своей головой, будто надеясь, что он впервые лет за двадцать погаснет, и можно будет достать вожделенную сигарету из пачки «Винстона», торчащей из нагрудного кармана рубашки. — Сейчас… Еще немного подождем, и…
— Заткни пасть, — прошипела Алина, и сосед удивленно уставился на нее, а затем как-то странно, плотоядно улыбнулся.
И началось.
