Спустя неделю после встречи с Зельдовичем ко мне на работе подошел Аксенов — тот самый, кто обнаружил тело Галины. Поздоровался, спросил сигарету. Я ответил, что не курю. Тогда, немного помявшись, старик завел невнятный разговор, выспрашивая меня о настроении, о работе. Мне показалось, он просто хочет поддержать меня морально. Видимо, старик испытывал неловкость и, может быть, даже чувство вины за свои показания в прокуратуре.
— Ты, слышь, Антон, ты, если чего, не думай. Андрюха — парень хороший! — помявшись, заявил он.
— А я и не думаю, — сказал я. И соврал. Я только и делал последние дни, что думал. Если б только можно было выключить голову!
Глядя на мое мрачное лицо, Аксенов огорченно добавил:
— Это, конечно, если б знать бы! А так… Наговорил я там, конечно, следователю… Мне б помолчать, а я… Но ты это… Антон! Я все ж таки не болван какой. Я им не все там рассказал.
— Да? А что ж ты там такое не рассказал, Николай Степанович? — горько удивился я. Показания Аксенова о ссоре между Андреем и Галей укрепили следователя в подозрении относительно моего друга. Если б не болтливый старик — кто знает? Может быть, Андрея давно бы уже выпустили.
— Я им только про одну ссору сказал, — торжествующим шепотом сообщил мне Аксенов. И добавил — так, будто мне и самому обо всем известно: — А ведь у них разлад давно шел! С месяц уж, не меньше. С тех самых пор, как Галька профессору вашему приглянулась.
— Какому профессору? — не понял я.
— Ну, как какому? Зельдовичу вашему самому. Он же давно разведенный. Вот он Галке-то и давай клинья подбивать. Замуж ее звал. В свои хоромы пятикомнатные. Ухаживал за ней, в ресторан водил. Ну, что ему — он мужик богатый. Девки любят богатых… А ты что ж, не знал разве? — Аксенов испуганно моргал выцветшими голубыми глазками, а у меня внутри снова в который раз все перевернулось с ног на голову и полыхнуло тревожным огнем. Чтобы не видеть эти невинные до глупости стариковские глаза, мучающие меня въедливым вниманием, я просто развернулся и убежал. Глупо, недостойно. Но я больше не мог.
Мысли, сомнения, вопросы сводили с ума.
Сколько еще дурацких постыдных тайн раскроется в этом страшном деле?..
Я думал, я рассуждал, я пытался представить себе мотивы всех персонажей. Галина. Галина, видимо, скрывала от Андрея свою интрижку — тьфу ты, слово-то какое — «интрижка». Сюда же еще и «адюльтер», и будет не пойми что — какой-то буржуйский «будуар», не знаю… Фу, гадость. У меня горели уши, полыхало лицо, я сам себе не нравился в этот момент, но мысли продолжали метаться вокруг все тех же фактов: Андрей… Мой друг Андрей — убийца?! Чушь. Бред. Не верю.
Знал ли он о Зельдовиче? Может быть, узнал… И тут меня как молнией пронзило: как же я сразу об этом не подумал? Зельдович! Седовласый красавец… Фавн. Я расспрашивал его об анчаре — и он так красиво все обрисовал… Но можно ли ему верить? Ведь получается, у него-то точно есть мотив: утопить Андрея, опровергнув его теорию о ядовитом растении. Оставить моего друга в тюрьме. Стоп, впрочем… Какая ему выгода теперь? Отомстить. Теперь, когда Галя уже мертва… Месть? Не знаю, достаточный ли это повод… Я не Зельдович, но я бы хотел отомстить, если бы, конечно, точно знал, кто виновен в смерти близкого мне человека. А тут что?
Загадка. Точно знать. Но как? Кругом одни сомнения. Кто виновен в смерти Гали? Анчар? Андрей? А если… сам Зельдович? Что, если все было между ними не так просто, как представляется оно незамысловатому взгляду пьяницы Аксенова? Что, если не Андрей, а сам Зельдович ревновал Галю к Андрею?..
Господи, куда заехал я со своими рассуждениями! Помимо смятения, я испытывал и жгучую обиду: оказывается, друзья скрывали от меня гораздо больше, чем я предполагал. Я чувствовал себя обманутым.
Я вспомнил горящие глаза Зельдовича, его известную всем студентам вспыльчивость и страстность. Убийство? Почему бы и нет. Тем более такое — хитрое, научное, недоказуемое. Не зря же студенты и аспиранты всегда побаивались этого человека. О характере доктора наук вообще ходили не очень добрые слухи в университете. Якобы в прежние годы он любил доносительством решать вопросы научной конкуренции.
Не знаю. Ничего не знаю!..
Я чувствовал себя слепым щенком, у которого еще не раскрылись глаза на белый свет, и потому самые очевидные вещи остаются в области догадок. Это страшно. Мир приобретает зыбкие очертания, становится обиталищем неизвестных и враждебных сил. Но если ты уже вышел из возраста, когда можно, испугавшись, искать защиты в надежных материнских руках, то где же тогда тебе спрятаться от мира? Где искать опору и защиту от собственной неуверенности?..
Я не находил ответа и на этот вопрос.
Прошел месяц. Два месяца. Три. Полгода. Жизнь продолжалась, но это была другая жизнь — существование в кошмарном сне.
Сомнения преследовали меня, и продолжались тоскливые бессмысленные допросы у следователя. Я даже начал привыкать к ним. Посещение следователя Архипенко сделалось для меня такой же знакомой рутиной, как очередь в туалет по утрам в общаге. Но однажды меня снова встряхнуло.
