– Но я есть. – Рита надавила окровавленным, покрытым чем-то неприятно белым острием на ладонь, почувствовала укол. Надавила сильнее, из ранки потекла кровь. Отчаянно захотелось позвать маму и обмочиться. Еще больше было желание выколоть глаза и себе, а затем проткнуть барабанные перепонки. Содрав кожу и мясо по кусочкам, добраться до вен, чтобы расковырять их по одной.
Вместо этого она положила спицу на стол. Стараясь не задеть даже складку на платье женщины, подошла к шкафу. Достала стакан. Взяла бутылку «Святого источника» из холодильника.
Горлышко бутылки тренькало о край стакана, аккомпанируя колыбельной.
«Это существует, просто существует. Принять, успокоиться… главное – успокоиться. Не выбегать голяком из квартиры, будя соседей и устраивая ментам потеху. Тем более, кто его знает, что там ждет в подъезде…»
Рита заставила себя отпить воды. Стакан звякал о зубы.
Боясь поворачиваться к женщине спиной, она боком направилась к двери. Ребенок закашлялся от крови, стекавшей в рот. Краем платка женщина обтерла ему личико:
Рита вышла в коридор, выключила свет. В ночной тишине похрапывающей многоэтажки лилась колыбельная. Она прошла в зал. Дрожащими пальцами дотронулась до Михаила, отчего тот совсем не по-мужски вскрикнул и подпрыгнул на стуле, выматерился.
– Ты чё? – спросил он, стягивая наушники, в которых ревело и трещало.
– Кошмар приснился. – Голос почти не дрожал. – Я с тобой посижу.
Она села на диван, поджав под себя ноги, стараясь не вслушиваться в повторявшийся припев:
– Херасе кошмар, да ты бледная, как труп.
– Играй, я подожду, – сказала Рита и отвернулась к окну, в котором отражалась комната, освещенная настольной лампой и экраном компьютера: бледная девушка с растрепанными черными волосами и контур рогов склонившегося над ней черта.
…Через три дня Рита пошла на улицу Лермонтова, 28. Адрес хорошо знакомый по шуткам и поговоркам каждому пензяку с детства, – как и в другом городах знакомы другие адреса психиатрических больниц.
Ничего не сказала Михаилу, не позвонила родным. Она до последнего надеялась, что
Волна уходила… и снова вокруг была провинция, летний день, маршрутки, зелень и крики стрижей.
…Комплекс психиатрической больницы состоял из дореволюционных и советских построек. Рита автоматически отмечала выкрашенные желтым, прямо по Достоевскому, стены, и карету «скорой», и табличку с перечеркнутой сигаретой, – и окурки прямо под знаком. У входа в приемное отделение она остановилась: накатила очередная волна. За завесой реальности она видела сотни умерших больных. Призраки скользили по асфальту, шаркая разношенными тапочками, шурша полосатыми застиранными пижамами, перебирая пальцами с обгрызенными и содранными ногтями полы халатов и лохмотья сознаний. Призраки их мыслей копошились в ее мозгу, рождали чудовищные картины и ощущения. Сотни веревок и простыней скрипели от тяжести повесившихся на них самоубийц, по их холодным ляжкам стекала моча. Воздух смердел аммиаком. Поглощаемые в приступе безумия тараканы скрипели на ее зубах и застревали в горле. Ее руки болели от ремней и уколов, синяки и язвы ползали по коже, меняли очертания и местоположение, но совсем не исчезали. Теплое летнее утро наполнилось стонами, стенаниями, криками, рычанием. Солнечный свет сменился призрачной, миазматической серостью. Обрывки видений сводили с ума.
