Джинджер казалось, что превращение в волкодлака, мальчишки, ощущение защищенности – сон. Результат побега от реальности. На самом деле она, голая и избитая, ползет по земле, захлебываясь собственной кровью, сдирая кожу о корни и камни, пытаясь спастись от пьяных родителей, бросающих в нее бутылки.
Но Джинджер не ползла, а лежала на ковре из сосновых игл в центре широкой круглой поляны, опоясанной деревянными истуканами с ликами языческих богов. Среди идолов возвышались замшелые менгиры. Поляну освещал багровый лунный свет.
Она все еще была в обличье волка.
– Ты свой род отринула.
Низкий хриплый голос принадлежал высокому старику, выступившему из круга камней и идолов.
Шерсть встала дыбом, тело сотрясла мелкая дрожь. Джинджер заскулила, задергала лапами. Встать и зарычать не получалось. Удалось только с живота перевернуться на бок.
– В лес пращуров безродным тварям пути нет. Здесь дом Рода.
Старик подошел ближе, длинные седые волосы волочились за ним по земле, исчезая в темноте за границами круга. Под обнаженной морщинистой кожей пульсировали толстые черные вены. Вместо мошонки между ног бугрились белесые шрамы.
Джинджер зарычала, ощерила клыки, когда старик подошел к ней. Он, не обращая внимания, наклонился и погладил ее по животу. Того и гляди назовет хорошей собакой. Но старик вцепился в ее шкуру и оторвал кусок. Джинджер взвыла. Потянулась укусить, но челюсти не разжимались, отказывались слушаться.
Старик сдирал с нее волчью шкуру вместе с кожей и мясом. Кости трещали, ломались, выворачивались из суставов. Ее свежевали заживо, и из самого нутра тоже вырывали куски. Насильно возвращая человеческий облик.
Сосновые иглы превратились в стальные. Сотни игл, грозивших впиться в ее оголенное мясо.
– Безродные твари пращуров кормят. Кого Род принял, с ним в вечности пируют.
Любые слова сделались неважными, важной была только всепоглощающая боль. Из последних сил Джинджер поползла к границе круга, умирающие инстинкты волкодлака подсказывали: там спасение.
В ладонь впилась игла. Руку от запястья до локтя пронзила острая вспышка боли. Голову наполнили чужие мольбы, мысли и крики. Мысли крестьянина, разрывавшегося между выбором: убить и съесть собственного сына, или самому стать едой для подкрадывавшихся на четвереньках монстров с костями, торчащими из разорванной зеленоватой кожи.
Джинджер ползла вперед. Все больше игл впивались в оголенное мясо. И каждый укол нес боль и воспоминания. Она слепла от чужих слез. Кричала от чужой агонии.
Воспоминания сливались в кровавую круговерть, дикую пляску мертвецов и деревьев у подножия огромного идола, выше росших в лесу сосен. На черном от плесени дереве был вырезан суровый лик древнего старца. Рядом располагались истуканы поменьше с лицами женщин.
– Те, кому и рожаницы жизнь даруют, сами пращурами станут.
Пляска убыстрялась. Земля набухала от крови, выталкивая на поверхность новые иглы.
Черты идолов расплывались, растворялись в кровавом свете луны. И вот уже не деревянные истуканы смотрят на корчащихся у их ног людей, а древний старик и три женщины. Окутанные длинными седыми волосами, спускающимися до самой земли.
Последний рывок, и Джинджер достигла границы круга. Видение растаяло, исчезли идолы, менгиры и старик. Стальные иглы превратились в сосновые. Кругом скрипел Кривой лес, никаких признаков заброшенного пионерского лагеря. Прежней осталась боль, – такая, какую может испытывать только человек, а не волкодлак. Не в силах встать, Джинджер поползла, стараясь не думать о том, что ждет впереди.
Кровавая луна все еще висела над Кривым лесом. Операция должна была длиться около часа, но Игорю казалось, что прошло намного больше.
Он осторожно выглянул из подлеска. Автомобиль стоял там же, где его оставили, под сенью разлапистых ветвей, на разбитой грунтовке. Где-то на полпути от лагеря Игорь снова превратился в человека и теперь дрожал от холода. Рана на ноге затянулась, на коже под коркой засохшей крови остался рубец. Из шрама торчали гнилые щепки, острия и шляпки ржавых гвоздей, вросшие в плоть при регенерации.
– Не ссы в компот, там повар ноги моет.
Игорь чуть не подпрыгнул от неожиданности. Джекман вынырнул из густой черноты. Он был полностью одет и явно не трансформировался, только зубы стали чуть длиннее.
– Пиздуем отсюда, – Джекман шлепнул Игоря по голому заду и подбежал к автомобилю.
– А остальные? – Игоря не надо было просить дважды, он уже натягивал дрожащими руками одежду, подобранную с заднего сидения. Джинсы цеплялись за торчавшие из ноги гвозди, натянуть их удалось, только разорвав.
Джекман вдруг стал серьезным, исчезла приклеенная к губам улыбка. Он сел за руль.
– Данте мертв. Ты бы тоже сдох, если бы я шмалять не начал.
Игорь порадовался, что «в одном презервативе» было шуткой.
– Мы же ебаные оборотни, нам же ни хера сделать нельзя. Как?
– Каком в сраку.
– А Джинджер?
– Ее нет.
Не секретом было, что Джинджер и Джекман трахались в каждом углу, где они останавливались, колеся по стране.
