Темная волна. Лучшее полностью

— Прости, что так долго, — говорит она, неловко улыбаясь. — Мы… я… привыкала. Иногда нужно немного подождать, чтобы увидеть, куда дальше.

Дима молчит.

— Раз пришла ко мне любовь, закипела ртутью кровь, — говорит Наташа и протягивает руку к его лицу. Он зарывается лицом в её волосы, в мокрое плечо её куртки, и плачет, как маленький.

Наташа и Лера гладят его по голове.

Есть в запахе собачьей крови сладкая тошнотворная нотка, скрытая под красно-солёным, под лохмато-звериным, под больно-разбитым. Пропитывает воздух, закручивает внутренности, пока не упадешь на колени на лёд, содрогаясь в болезненных спазмах, потому что в желудке пусто, нечем, никак.

Саня уткнулся лицом в снег посреди побоища, где кровь и мозги пятерых здоровенных дворняг плавили волжский лед, уже застывая на морозе, вмерзая в нечистые серо-бурые глыбы. Примерзала ко льду и стальная лопата дорожного знака (Осторожно! Дети!) — труба нагрелась в схватке с собаками, бегущие человечки на треугольнике перемазались кровью и шерстью (Осторожно! Йети!).

Знак он подобрал кварталом выше, прежде чем спуститься к реке. На развороченном перекрестке что-то очень большое вылезло из-под земли, взламывая асфальт, круша столбы, обрывая провода. Но это случилось давно, а теперь порванные провода лежали под снегом, как дохлые черные щупальца. Элекричества в городе почти не было, хотя трамвай как-то ходил, и иногда, в редких домах, горел свет в окнах верхних этажей.

Адреналин схлынул, Саня лежал, с места сдвинуться не мог, беззащитный, — набегайте и жрите, суки. Вспоминал, как папа ему в детстве купил Лопушка. Он его так назвал из-за ушей — висячих, смешных, шелковисто-черных.

— Уши надо купировать, — сказал отец. — Не спорь. Такой стандарт у породы. Я деньги платил, пусть видят, что породистый пес, а не чучело на поводке.

Лопушок был «выносливым, хорошо поддающимся дрессировке» ризеншнауцером — так говорилось в справочнике юного собаковода. Санька держал его за безвольную лапу, пока папин знакомый ветеринар на дому, «без наценки» обрезал щенку уши. От сладковатого запаха и тихого хруста ушей под скальпелем Саню тогда вывернуло прямо на цветастый ковер, как вывернуло бы сейчас на снег, если бы он не голодал два последних дня. А Лопушок ничего — пару дней скулил во сне, но быстро утешился, вернулся в незамутненное свое щенячье счастье, когда есть вкусная еда, хозяин и веселые игры. Так хорошо им было — мальчику и щенку — что даже сейчас измученный седеющий мужик, вспоминая, улыбался в снег растрескавшимися губами.

Потом встал, минута слабости прошла. Нечего было делать на реке — берег терялся в тумане, доносились оттуда неприятные звуки, посвист, от которого ломило зубы, и тяжелое рычание. Не стоило уходить от трамвайной линии. Саня подергал металлическую трубу своего импровизированного оружия, лед ее крепко держал, но вдруг разошелся трещиной, и тут же плеснула вверх пахнущая сырой нефтью вода. Саня побежал, а трещина змеилась за ним, догоняла, была у самых пяток. Но он успел, добежал до маленького причала, и с него уже смотрел, как весь лед на реке с тихим треском раскалывается на куски и глыбы, как начинает двигаться черная вода, унося белые формы в туман.

Саня огляделся — на причале раньше была кафешка, стояли столики, остатки ограждения с рекламой пива, валялись растрепанные колонки, из которых когда-то наверняка доносился «Владимирский централ» на радость отдыхающим. За прилавком лежал скелет продавца со следами зубов на костях, со множеством недостающих частей. Рядом — картонная коробка с пачками чипсов и сухариков. Саня вдруг понял, что умирает от голода, рвал фольгу зубами и засыпал чипсы в рот, глотал, почти не жуя, давил языком об нёбо и сглатывал, сглатывал. Желудок тут же свело, но боль была хорошая, живая. Еда словно взрывалась у него во рту огненными облаками вкуса — соль! картошечка! мука!

Он с усилием остановился, затолкал оставшиеся пакетики в рюкзак. Сразу захотелось пить — он сегодня только снег жевал. В холодильнике нашлись пара бутылок пива, банка колы и отрезанная мужская голова на нижней полке. Саня поглядывал на голову опасливо, и не зря — та с усилием разлепила покрытые бурыми потёками веки, посмотрела мутным, полным тоски взглядом.

— Я на минуточку, только пиво заберу, — хрипло извинился Саня, прежде чем захлопнуть дверцу холодильника, отсекая от себя чужое страдание и разложение. Сердце бухало в груди.