Темное дело полностью

— Веселишься? — ухмыляясь, спросил он.

— Причитаю, — ответил я. — Пошел ты к Аллаху со своими расспросами. За кого ты меня принимаешь? Отошел, прикинул кое-что к носу, вернулся и указал перстом: вот он. Что я тебе — Вий?

— Ладно, не злись.

Я кивнул.

— Где мисс Марпл?

— В смысле Рябинина? — переспросил он и мотнул головой в сторону рулетки, — там. Следит.

— Понятно. На боевом посту, значит?

— Вроде, — снова ухмыльнулся Костя.

— Одобряю, — кивнул я. — Вечером сверим наши наблюдения.

Еще некоторое время я все-таки походил, присматриваясь к игравшим, но ничего такого экстраординарного не видел. Люди как люди. Играют и играют. И в подавляющем большинстве своем — проигрывают. Причем немалые, нужно сказать, суммы. Безумие какое-то.

Безумие.

— Ну что? — сказал я, когда под утро мы вернулись в каюту. Какие будут мнения?

Рябинина лежала на кровати и взглядом изучала потолок. Костя помолчал, а потом сказал:

— Лично я ничего не понял. Можно подумать на всех без исключения. Все они ради сотни баксов и убьют, и мать продадут.

— Костя, — поморщился я. — Без эмоций, пожалуйста. Только факты.

— Да какие факты?! — возмутился он. — Какие могут быть факты? Я никогда в жизни не видел в одном месте столько отвратительных харь. Даже если кто и спокоен, все равно, если последить за ним, видно, как он переживает. Переживать из-за денег — непристойно!

Я даже ахнул.

— Эва! — проговорил я. — А зарплату свою в фонд помощи беженцам не пробовал отдавать?

— Это разные вещи.

— А когда месяцами выплаты задерживали — не переживал, что ли, бессребреник ты наш?

— Не передергивай, Гриша, — как-то беззащитно попросил Костя, и мне стало стыдно.

Он был искренен в своем негодовании, я первый кто должен был это понять.

— Ну хорошо, — сказал я и обратился к Рябининой. — Ну, а что скажет уважаемая сыщица?

Все так же глядя в потолок и не меняя выражения лица, Рябинина произнесла:

— Гасите свет. Спать хочется.

Все было без изменений до той самой поры, пока не объявились эти открытки.

Туровский уже просто смеялся.

— Нет, это же верх безвкусицы! — восклицал он. — Да еще с Новым годом поздравляет! Что за мудака земля носит, а?

— Не земля, а лодка, — возразил я ему.

— Один хрен — мудак! — махнул рукой Туровский.

Я зашел к нему в каюту, чтобы спросить, что он думает об этих открытках, которые получили Вероника с Вячеславом Сергеевичем, Абдулов и Блудов. Последний рассказал об этом Косте, а тот — нам с Рябининой.

— Ну, что ты думаешь об этом? — спрашивал я распорядительного директора.

— А что мне об этом думать? — вздыхал тот. — Ничего я не хочу об этом думать. Я не я и лодка не моя. Слышал, что власть переменилась?

— Максим, — пытался я его как-то урезонить. — У кого лежали эти открытки? Я так понимаю, что это те самые открытки, которыми вы в числе прочих подарков хотели поздравлять участников круиза. Я прав?

— Прав, — ответил Туровский. — Но их мог взять кто угодно. Дверь моя открыта все время, и лежало это все время здесь. Я не держу в каюте ничего такого, что могло бы привлечь чье-то высокое внимание. Любой может зайти и взять — от горничной, которая убирает, до Прищипенко.

Едва он успел произнести знаменитую фамилию, как ее обладатель вырос на пороге.

— Что это такое?! — не успев войти, заверещал он, потрясая открыткой. — Что это такое, я вас спрашиваю?!

Туровский устало вздохнул:

— Это открытка, — ответил он.

— Это у вас шутки такие?! — продолжал метать молнии депутат.

— Послушайте, — поспешил я на помощь Максиму. — Вы же понимаете, что Туровский здесь не при чем. Он сам в недоумении. Вы могли бы помочь расследовать все эти странные дела, что у нас творятся, а не нагнетать обстановку.

— Не вам меня учить, Лапшин, что мне делать, а что нет, — заявил этот государственный деятель, но тут же сориентировался. — Ладно, как я понял, вы не в силах мне что-либо объяснить, это ежу было понятно с самого начала, и я действительно готов вам помочь.

Я выругался про себя последними словами. Надо же было так лохануться. Теперь он просто житья не даст.

Прищипенко стал мерить каюту Туровского длинными, несоразмерными с его ростом шагами. Мы молча за ним наблюдали.

Наконец, он остановился и в недоумении посмотрел на нас:

— Ну? — сказал он. — Что же вы молчите?

Мы с Туровским переглянулись. Затем Максим осторожно спросил его:

— А… что мы должны говорить.

— Как? — поразился он. — Введите меня в курс дела!

И мы снова переглянулись. Туровский беспомощно пожал плечами, и я понял, что его надо спасать.

Я глубоко вздохнул и начал:

— Господин депутат! — мой голос звучал как призыв к помощи. — С самого начала круиза на нашей лодке творятся самые невообразимые вещи.

Я вдруг испугался, что он понимает, что над ним смеются, и повнимательней к нему присмотрелся. То, что я увидел, чуть не повергло меня в шок.

Депутат Прищипенко слушал меня с таким видом, будто находился в собственном кабинете. Он надул щеки, выпятил губы, задумчиво уставился в одну точку — само внимание. Именно так, понял я, выслушивает он тех, кому посчастливится добраться до его высокого внимания. Именно так он вершит судьбы несчастных.