Темное дело полностью

Вокруг меня все стонало, хлюпало во всесокрушающем хохоте, мне уже давно не хватало дыхания, я молил Бога, чтобы он помог мне выдержать это испытание, выдержать эту муку. Я не мог, не мог больше смеяться, но и остановиться не мог. Хохотала вся кают-компания, и на секунду мне вдруг пришла в голову мысль, что я не могу, не имею права останавливаться, что прекратить смеяться сейчас, в эту секунду — значит предать всех тех людей, которые меня окружали. Смеялись все — и Рябинина, и Вероника, и Слащинин, и Сюткин, и Лева Яйцин, и Туровский — все, кого я мог видеть перед собой, все смеялись.

Очень медленно все стихло. Еще кое-где раздавались смешки, но они быстро сходили на нет. Почти сразу после этого оглушающего хохота снова наступила тишина, которую можно было назвать гробовой. Все смолкли, будто безумно устали. И словно какая-то вялость охватила меня. И судя по всему, всех остальных тоже.

В полной тишине Прищипенко вышел из кают-компании. Шаги его звучали шагами Командора.

Сравнительно долгое время после этого не произошло ничего существенного. Я себе чуть голову не сломал, пытаясь ухватить несуществующее звено цепочки. Мне никак не удавалось поймать все время ускользающую мысль.

И так продолжалось до тех пор, пока не произошел случай с Рохлиным. Я даже предположить не мог, что такое возможно.

На краю земли шел снег.

Он падал крупными хлопьями, кружил над ледяными полями, и черная гигантская полынья съедала его, словно никак не могла насытиться…

На краю земли было пустынно.

Ледяной панцирь, укрывший океан, простирался до самого горизонта, если такое название подходило той неясной зыби, где становились неразличимыми снег и небо…

На краю земли царила тишина.

И вдруг…

Черная вода расступилась, и гигантский металлический горб медленно вспух из ледяной бездны. Он рос, поднимаясь все выше и выше, до тех пор, пока вдруг не замер. Некоторое время волны зло и напористо пытались опрокинуть эту железную громаду, затем океан, казалось, успокоился, примирился. Стих.

Бока подводного чудовища матово темнели, водоросли, которыми обросло железо, напоминали свалявшиеся волосы. Лодка застыла в полынье. Черная под черным небом. Под тем самым небом, где висел обломок луны и ярко сверкали иглы холодных звезд…

«Заря», похожая на доисторическое животное, мирно дремала в океане. Она честно выполнила свою работу. И теперь отдыхала.

Отдыхали отстоявшие вахту матросы и офицеры…

Отдыхали ремонтники…

Отдыхала команда…

Отдыхал капитан.

И пассажиры, проведя очередную бессонную ночь возле рулетки, тоже отправились отдыхать. В казино навели обычный порядок, в баре подсчитали выручку. Прислуга, потушив свет, заперла двери и сдала «Нирвану» под охрану…

Все разошлись.

Но в одном из подсобных помещений продолжал гореть ночник. Там, в тесноте, среди запасных стульев для бара, среди ящиков со спиртным, среди продуктовых запасов и прочей хозяйственной утвари, сидели Ольга и Рохлин. Сидели напротив друг друга и молчали. Перед ними на крохотном, не больше обычного подноса, столе были початая бутылка коньяка, два фужера и шоколад.

Рохлин смотрел женщине прямо в глаза и ждал ответа…

Это неправда, что любить по-настоящему может только женщина. Нет, именно мужчину наградила Природа этим чувством. И Рохлин был готов доказать любому свою правоту…

Раньше он яростно бросался в споры, когда ему пытались доказать обратное. Он утверждал, сыпал цитатами, распахивал наизнанку душу, приводил множество примеров из чужой и собственной жизни. Иногда кого-то убеждал. А чаще всего — нет.

Затем, как-то неожиданно успокоился, замкнулся в себе и лишь загадочно усмехался, когда речь заходила на эту тему. К чему тратить порох? Ведь мир все равно не изменить…

Значит, вы считаете, что женщина — это природное начало, это плодородие, это то, что дает нам жизнь? Вы всерьез так считаете?..

Да ради Бога!

Неужели вы думаете, что мужчина по своей сути эгоист, и жизнь его заключается лишь в том, чтобы сорвать «цветок», насладиться и улететь? Вы так думаете?..

Как хотите!

А женщина — это символ очага, уюта и всего остального, что мы, мужчины, никак не можем создавать, поддерживать, сохранять? Это ваша философия?..

Ну-ну, хоть на голове ходите!

Рохлину доказывали. Утверждали. Сыпали цитатами. Приводили примеры…

Все как будто перевернулось. Теперь весь мир вокруг него, выворачиваясь наизнанку, хотел, чтобы Рохлин принял его, окружающего мира, мировоззрение. А он не хотел. А он плевал себе. Точно также, как когда-то плевал герой Высоцкого на «головы беспечных парижан».

Потому что Рохлин был убежден в одном.

Убежден раз и навсегда.

Непоколебимо.

В том, что он прав. Что не женщина, а мужчина дает жизнь, являясь в этом качестве носителем плодородия. Что женщине присущи черты и признаки настоящего человеческого эгоизма, что именно в этом и заключается ее знаменитая женская логика. Что, в основном, мужчина строит дом, очаг, гнездо и все прочее, связанное с семьей, он эту семью содержит и женщину, между прочим, тоже. Что…

А впрочем, что им всем доказывать! Зачем?