Робер д'Отсэр ничего не понимал в этой тайной драме. Он и не подозревал о любви своего брата. Что же касается собственного отношения к Лорансе, то он нередко подтрунивал над ее кокетством, ибо смешивал этот отвратительный недостаток с желанием нравиться; но ему было свойственно ошибаться во всем, что касалось чувств, образованности и вкуса. И как только он выступал в роли человека средневековья, Лоранса сразу же, сама того не ведая, превращала ее в роль «простака»; она смешила кузенов, затевая с Робером споры и шаг за шагом завлекая его на ту зыбкую почву, где, словно в трясине, неизбежно должны завязнуть глупость и невежество. Она была мастерицей по части остроумных мистификаций, которые только тогда и хороши, когда жертва о них не догадывается. Однако, как ни была груба его натура, Робер в те немногие безоблачные дни, которые были суждены этим трем прекрасным созданиям, ни разу не сказал ни Симезам, ни Лорансе того мужественного слова, которое, быть может, помогло бы решить вопрос. Он был поражен искренностью братьев. Робер, конечно, понимал, как страшно женщине дать одному доказательства своей привязанности, отказав в них другому, который будет этим безмерно огорчен; он догадывался, как радовало каждого из братьев все то хорошее, что получал другой, и какой болью это все же отзывалось в глубине их сердец. И по бережности Робера можно судить о полной безвыходности создавшихся отношений, которые, несомненно, удостоились бы особого внимания во времена горячей веры, когда наместник Христа мог вмешаться и, имея перед собою столь редкий феномен, граничащий с самыми непостижимыми тайнами, разрубить гордиев узел. Революция вновь утвердила их сердца в католической вере, и религия придала этому кризису еще большую остроту, ибо величие положений усугубляется величием характеров. Поэтому и супруги д'Отсэры, и кюре с сестрой были уверены, что ни от обоих братьев, ни от Лорансы нельзя ждать чего-либо банального при разрешении этой задачи.
Драма, ревностно охранявшаяся в семейном кругу, где каждый наблюдал ее молча, развивалась так стремительно и в то же время так медленно, она сопровождалась столькими нежданными радостями, маленькими битвами, мнимыми предпочтениями, обманутыми надеждами, мучительными ожиданиями, отложенными на завтра разговорами, молчаливыми признаниями, что обитатели замка словно и не заметили коронования императора Наполеона. Да и сами молодые люди иногда старались забыть о своей страсти и предавались волнующим радостям охоты, которые, утомляя тело, лишают душу возможности странствовать по столь опасным просторам мечты. Ни Лоранса, ни ее кузены и не помышляли о делах, так как каждый день был полон для них животрепещущего интереса.
— Право же, я не решилась бы сказать, кто из наших влюбленных любит сильнее, — заметила однажды вечером мадмуазель Гуже.
В это время в гостиной, кроме четырех игроков, находился один Адриен; он взглянул на них и побледнел. За последние дни лишь одно привязывало его к жизни — радость видеть Лорансу и слышать ее голос.
— Я полагаю, — возразил кюре, — что графиня, как женщина, гораздо непосредственней в своем чувстве.
Несколько минут спустя в гостиную вошли близнецы и Лоранса. Только что были получены свежие газеты. Убедившись в бесплодности заговоров внутри Франции, Англия вооружала Европу против французов. Разгром при Трафальгаре[27] свел на нет один из самых удивительных замыслов, созданных человеческим гением. Наполеон же с помощью этого замысла рассчитывал сокрушить могущество Англии и тем самым отблагодарить Францию за свое избрание на престол. В те дни лагерь в Булони был свернут. Наполеон, численность армии которого была, по обыкновению, меньше, чем у противника, собирался дать бой Европе на тех полях, где он еще никогда не появлялся. Весь мир с нетерпением ожидал развязки этой кампании.
— Ну, на этот раз он потерпит крах, — сказал Робер, откладывая газету.
— Против него все силы Австрии и России, — подтвердил Мари-Поль.
— Он еще никогда не воевал в Германии, — добавил Поль-Мари.
— О ком это вы? — спросила Лоранса.
— Об императоре, — ответили все трое.
Лоранса бросила на двух своих поклонников такой презрительный взгляд, что они смутились. Адриена же он привел в восторг. У отвергнутого поклонника вырвался жест радости, а горделивый взор его ясно говорил, что он-то уже ни о чем другом, кроме Лорансы, не помышляет.
— Посмотрите на него, — понизив голос, сказал аббат Гуже, — любовь заглушила в его сердце ненависть.
