Под конец встречи отец расчувствовался. Вскакивал из-за стола, порывался обнять-поцеловать (невидимая Тёмка, лапушка, каждый раз отталкивала его от меня). Жаловался, что никто его в жизни не понимает, с тех пор как мать умерла. Американцы эти с их ледяным keep smile![21] Раньше он ими восхищался, сам хотел стать таким же. Куда! Не с его свиным рылом в калашный ряд! Проживи он в Америке хоть сто лет, никогда ему не стать там своим! Конечно, у них дом в субурбе, машины две, все дела. Дети учатся в приличных местах. Но радости ж от этого никакой! Никому он нигде не нужен. Жена – что жена? Жене тоже без него лучше будет.
Зато теперь, когда нашлась я, родная душа! Теперь он меня никогда… Можно он приляжет здесь, на диванчик?
Я вызвала отцу такси, с трудом добившись, чтобы он заплетающимся языком назвал адрес.
В дверях отец повалился на меня в последний раз:
– Доченька! Родная! Да ты! Да я ж тебя!
Тёмка кошкой взлетела мне на плечо, распушилась и зашипела отцу в лицо, сверкая глазами и сыпля во все стороны искрами:
– Пшшшёл вон! Пшшшёл! – и замахнулась на него когтистою лапой.
Отец сразу протрезвел:
– Это что ж, значит, кошка у тебя? А где ж она сидела, что я ее раньше не видел? Сур-рьезная! Ишь, прямо по-человечески шипит. Да пошел я уже, пошел!
– А почему он тебя доченькой звал? Это твой папа был, да? – спросила Тёмка, становясь девочкой обратно. – Противный какой. Мой папа был куда лучше!
– Наш папа, – поправила я ее.
Если в самом деле озаботиться открыть сидур, то бишь еврейский молитвенник, то увидишь, что изрядная часть его состоит из восторгов и восхвалений. Не знаю, может, все молитвенники такие, но будь я Богом, давно б засахарилась от всей этой зашкаливающей приторности.
Ну а оставшаяся часть вполне информативна и по делу. Цель ее – напомнить о том, что мир наш не так уж плохо устроен.
В смысле, могло быть и гораздо хуже!
– «Слушай, Израиль!.. Если послушаетесь заповедей моих… то дам земле вашей…» Тёмка, что такое матар?
– Дождь.
– Дождь разве не гешем?
– И гешем, и матар, и мабуль. Смотря какой дождь.
– Понятно… йорэ в малькуш… ни слова не понимаю, как по-китайски! Тём, про что это хоть?
– Про дождь.
– Опять про дождь?! Ты же только что сказала…
– Ну и что? Дождь разный бывает.
Не понимаю. Не укладывается в моей голове. Я могу понять, зачем эскимосам двадцать пять разных слов, обозначающих снег. Но в Израиле, где месяцами не видишь тучки на небе, зачем столько слов и выражений, означающих дождь?!
«А не послушаетесь – запру небо, и не будет вам дождя никакого, и земля не будет родить…»
Местами, как видим, Бог в сидуре переходит к прямым угрозам.
Душно. Кажется, горло и глаза засыпаны песком. Особенно с утра, когда просыпаешься. По ночам подолгу невозможно заснуть из-за духоты. Первый день хамсина, третий, восьмой… кто вам считает? Сказки это, про пятьдесят дней в году.
Поддавшись на Тёмкины уговоры, я наконец завела аквариум. И теперь моя золотая рыбка чуть что ныряет сразу на глубину. Я ей набросала там игрушек: стеклянных шариков, бисеринок, ракушек – и Тёмка часами выкладывает из них на дне аквариума узоры. Счастливая, ей даже не надо всплывать подышать! Захотела – отрастила жабры, захотела – сменила их обратно на легкие.
Впрочем, рано или поздно Тёмке осточертевает немая рыбья жизнь, и она выпрыгивает из воды, приземляясь возле аквариума опять девочкой. Какое-то время капли на коже и мокрые волосы немного скрашивают ей существование на суше. Но вентилятор под потолком бестолково гоняет по кругу пышущие жаром струйки, а кондиционера у нас по-прежнему нет.
Мне легче: окна у меня на работе задраены, на двери надпись – «Пожалуйста, закрывайте». Внут-ри – как в батискафе, другая жизнь. Кондиционер охлаждает окружающую среду чуть ли не до нуля. Идя на работу, я запасаюсь кофтой и теплыми носками. А возвращаясь домой, с удовольствием подставляю голые плечи теплым обжигающим касаниям пустынного ветра – отогреваюсь. Правда, радости хватает ненадолго. Полчаса – и снова уже нечем дышать.
Когда же, когда кончится хамсин?
Без хамсина на закате в Иерусалиме бывает прохладно, почти даже холодно. Градусов двадцать пять, не больше.
Лежа по вечерам без сна, мы с Тёмкой вслушиваемся в тоскливый вой подобравшихся к самому городу шакалов. Шакалы тоже изнывают от духоты. «Тяв-тяв! – взывают они высокими голосами к нашему милосердию. – Ав-тя-тя-тя-тяв!»
В России зимой мы вешали кормушки для птиц. А здесь сердобольные души летом везде, где можно, ставят поилки – тазики, миски, плошечки, пластиковые контейнеры от мороженого, ежедневно наполняемые водой. Имеются в виду, конечно, в первую очередь кошки. Но и птицы, и ящерицы, и ежи – все нынче озабочены поисками воды.
А что пьют шакалы и лисы в Иудейских горах? Ну наверняка им знакомы какие-нибудь прохладные пещеры, бьющие из-под земли родники. Они ж местные, разберутся. Поди не первое лето здесь.
В жару сон делается чутким. Услышав Тёмкины осторожные шаги, я сразу просыпаюсь и вскакиваю.
На Тёме шорты, маечка и сандалии – полный боевой комплект.
