Смотреть на великого воина, все свои силы употребившего на то, чтобы уворачиваться от точных ударов своего противника, было и жалко, и гадко. Мадленка чувствовала, как пот течет по ее лицу. Вот Франтишек едва-едва отвел удар, грозящий ему верной смертью; вот он предпринял невнятную попытку наступления, которая, однако же, была пресечена в корне. «Этого не может быть, — твердила себе Мадленка. — Бог не может быть так со мной жесток». Франтишек был уже ранен; кровь текла из его шеи, Доброслав же из Добжини еще не получил ни единой царапины.
Зрители, недовольные жалкой схваткой труса с явно превосходящим его противником, начали свистеть и улюлюкать, некоторые пытались даже швырять в ее бойца землю и объедки. Франтишек получил вторую рану, споткнулся и упал. «Бог отступился от меня, — думала Мадленка, — но ведь я-то, я-то знаю, что невиновна. Значит, весь этот божий суд ничего не стоит, ничего. Как глупо: из двух людей всегда побеждает тот, кто сильнее, опытнее, хитрее. Выставь слабого бойца за самое правое дело -и что будет? Он проиграет; но сам по себе проигрыш одного человека еще не значит ничего».
Франтишек поднялся и сделал вид, что сражается. «Он погиб, — думала Мадленка, — я погибла. Все погибли». Особенно ей было почему-то жалко Того, Кто На Небесах, от чьего имени разыгрывался этот жалкий фарс. «Может быть, я в чем-то согрешила против него? В гордыне? В ненависти? В жажде мести? Но ведь даже в библии сказано: „Око за око, зуб за зуб“. Я ничего не сделала такого, за что можно было бы так меня казнить». Мадленка была опустошена. Она не знала, что и думать. Франтишек на поле боя вяло махал мечом, но она видела, что минуты его сочтены. Никто не мог противостоять Доброславу из Добжини.
Франтишек получил сокрушительный удар по голове, выронил меч и растянулся на земле, не подавая признаков жизни. К нему подбежали трое или четверо монахов, засуетились возле раненого, затем, поняв тщетность своих попыток, подняли его за руки и за ноги и унесли. Доброслав снял шлем и изысканно кланялся публике.
В толпе переговаривались двое.
— Почему он не лег сразу? Ведь ты ему заплатил за это?
— Видите ли, ваша милость, вообще-то он хороший боец. Наверное, ему просто было стыдно падать сразу.
— А Доброслав знал, что он не будет сражаться?
— Нет, — со смешком отозвался собеседник. — Я решил, что так будет лучше.
С сильно бьющимся сердцем Мадленка смотрела прямо перед собой, ничего не видя. Губы ее механически шевелились. «Позор — гибель — монастырь — вечное заточение…» Она услышала, что ее кто-то окликает, и вяло повернула голову. Лучше бы она этого не делала. Август пробился к ней и сел рядом, не обращая внимания на враждебность, с какой его встретили Соболевские.
— Ну? — с вызовом спросила Мадленка. — Ты доволен?
Ей было приятно видеть, как он смешался.
— Мой боец был сильнее, — нехотя признался Яворский.
— Ты доволен? — повторила Мадленка, глядя ему прямо в глаза. — Впрочем, не важно. Теперь мне всё равно конец.
Ты можешь просить помилования у короля.
— Просить? У короля? Мне нечего просить у него. Я ни в чем не виновата.
Тебе нравится разрывать мне сердце, — с горечью сказал Август.
— Нет, это тебе нравится! — вспылила Мадленка. В это мгновение она ненавидела его, как никого и никогда в своей жизни.
Август молча смотрел на нее, но Мадленка отвернулась в сторону и не желала отвечать на его взгляд. Наконец он поднялся и стал пробираться обратно к своему месту.
Епископ и князь Доминик о чем-то негромко переговаривались. Анджелика с загадочной полуулыбкой играла дорогим кольцом на пальце. Мадленка зажмурилась.
«Господи, дай мне сил!»
Услышав удивленный гул толпы, она не сразу открыла глаза. Потом раздались одинокие свистки, и наконец наступила тишина.
Мадленка разлепила веки. Сначала ей бросился в глаза Доброслав из Добжини: он явно был чем-то поражен. Мадленка проследила за направлением его взгляда, и словно горячая волна прихлынула к ее сердцу.
Ее боец вернулся на поле.
Он стоял у края поля, тяжело опираясь на меч и подрагивая всем телом. По его доспехам текла кровь, но, несмотря на нанесенные ему ранения, он все же вернулся, побуждаемый готовностью сражаться до конца. Раньше своей неловкостью и трусостью он вызывал у окружающих только смех и издевки; теперь же его обволакивало всеобщее сочувствие. Его мужество, пробудившееся слишком поздно, не могло не вызывать восхищения, и хотя никто не верил, что он может победить, — все же, когда он, пошатываясь, двинулся к Доброславу из Добжини, небрежно крутившему в руке меч и ожидающему приближения противника, все зрители без исключения почувствовали некоторое волнение.
