Ей было трудно протиснуться между зрителей; возбужденные зрелищем недавнего поединка, все хотели отблагодарить ее за то удовольствие, которое она и ее боец доставили им. Ее хватали за руки, за плечи, за пояс, женщины стремились коснуться ее платья, дети таращились на нее, словно она была по меньшей мере святая, и никто — что было хуже всего — не закрывал рта, считая необходимым проводить ее каким-либо глубокомысленным напутствием.
— Ну, девка, не попади в беду снова!
— Ишь ты, какая!
— И рыжая, глянь!
— Ну и боец у тебя! Ты небось его здорово взбодрила, а? На своей постели!
— Молчи, дурак: не видишь, барышня приличная.
— Что приличная, что нет, все едино. — Да тьфу на тебя!
— Езус, Мария! Вот это поединок!
Мадленка пожимала руки и улыбалась, глядя одновременно, как бы не оступиться и не упасть среди этого моря жадных глаз и разинутых ртов, от которого несло кислым запахом пота. Она очень волновалась за красивое платье и была довольна, что сделала такую практичную прическу, которая не растреплется. Запыхавшаяся и с румянцем на щеках, она наконец предстала перед князем и епископом. Пан Кондрат, казалось, был чем-то недоволен. Повернув голову, Мадленка увидела возле себя Августа.
Теперь, когда твоя невиновность доказана, -возгласил епископ, — ты должна поклясться, что не держишь зла на князя Яворского, ибо он не имел никакого намерения оговорить тебя или каким-либо образом причинить тебе вред. Точно так же и ты, князь, обязуйся впредь не преследовать девицу Соболевскую своей клеветою и не держать на нее зла за то, что она победила тебя.
— Я не держу зла на князя, — объявила Мадленка, про себя присовокупив: «Хоть бы он утоп!»
— И я не держу зла на тебя, Магдалена, — буркнул Август, на ее взгляд, не вполне убедительно.
Епископ слащаво улыбнулся.
— Это все? — нетерпеливо спросила Мадленка. -Я свободна?
— Свободна, как ветер, — подтвердил князь Доминик. Толпа в это мгновение снова загудела.
— И больше никто не будет меня допрашивать? Никто и никогда? — недоверчиво говорила она, и ее взгляд перебегал с князя на епископа и обратно. — Я и в самом деле совсем, окончательно свободна?
— Решение божьего суда нерушимо, — важно сказал епископ, сцепив пальцы поверх объемистого брюха. — Никто не посмеет тебя задерживать, дочь моя.
— Да ну? — изумился Франтишек, подошедший к ним и слышавший последние слова прелата. — Что-то не верится, отче. Вы причинили моей госпоже столько неприятностей, кто его знает, что вы еще там измышляете… Вы меня простите, но я человек прямой и говорю прямо.
— Сын мой, — свысока отнесся к нему епископ, -ты сомневаешься в моем слове?
— А ты поклянись на библии для пущей верности, — хмыкнул вояка, — тогда я, может, и поверю. А то мне снова драться с этим медведем несподручно, устал я.
Епископ покачал головой, достал библию и поклялся, что Мадленка отныне вне подозрений и вольна идти на все четыре стороны.
— А князь что же? — спросил Франтишек. — Пусть тоже поклянется, чтоб все было честь по чести. Суд-то на его земле идет.
Улыбнувшись, Доминик накрыл красивой смуглой рукой библию и поклялся.
— Вот теперь я спокоен, — объявил Франтишек. — Утомил меня этот медведь.
— Что-то он долго не встает, — встревожился Август. — Что с ним?
— Встанет, — ухмыльнулся под забралом воин. -В день Страшного суда встанет, куда он денется?
Ты его убил? — спросил Август, потрясенный.
— Перерезал глотку. А что?
Князь и епископ переглянулись, ошеломленные. По правилам божьего суда победитель мог убить противника, но сейчас уж больно хладнокровно это было проделано. Теперь Мадленка догадалась, отчего вдруг загудела толпа минуту назад.
— Панна Соболевская, — вмешался пан Кондрат, на которого боец Мадленки, его речи и манера держать себя произвели впечатление, — представьте нам, пожалуйста, вашего спасителя.
— Для меня нет ничего приятнее этого, — сказала Мадленка, улыбаясь. — Позвольте вас познакомить с моим другом… — Она повернулась к воину, только что снявшему шлем. Слова замерли у нее на губах. Перед нею стоял синеглазый.
— Не совсем так, — сказал он. — Я комтур Боэмунд фон Мейссен.
Изумление Мадленки было столь велико, что она смогла лишь, заикаясь, пролепетать:
— А где Франтишек?
— Умер, — холодно отвечал рыцарь. — Но перед смертью он рассказал немало интересного.
После этого дар речи обрели и прочие свидетели удивительного превращения скромного Франтишека в грозного крестоносца, чье имя гремело по всей границе.
Епископ:
— Это неслыханно! Доминик:
— Как? Что? Август:
Это он! Это тот прокаженный, боже мой!
В довершение всего Эдита Безумная, которой разрешили присутствовать на поединке, так как она вела себя тихо, узнала своего мучителя, издала дикий вопль и начала бесноваться. Среди зрителей возникло замешательство.
— Они в сговоре! — закричал Август. — Хватайте его!
— Стойте! — крикнул пан Кондрат, резво вскакивая с места. — Именем короля, опомнитесь!
