— А рыжая та что?
— Рыжая она рыжая и есть: не потемнеет!
— Ха-ха-ха!
— Судить будут, это точно.
— Да какой суд!
— Ребенка потеряла, ребенка! Ой, батюшки! Не видели, люди добрые? Вот такого росточка…
— Могу сделать другого, коли захочешь.
— Ишь, чего вздумал! Да чтоб у тебя все отсохло и отвалилось, чтоб ты сдох без христианского погребения, чтоб тебя…
— Эка заладила, право слово…
Киприан из Кельна наконец отпустил Мадленку, и она повернулась к нему лицом. Второго монаха она вспомнила сразу же: он был в числе тех, кто с Боэмундом провожал ее от Мальборка до Каменок.
— Киприан! — вскрикнула Мадленка. — Что же теперь будет?
Хронист улыбнулся, глядя на нее.
— А ты, панна Магдалена, в платье лучше смотришься, чем в нашей одежде.
— Киприан! — Мадленка сердито топнула ногой. — Зачем ты пустил его сюда?
Киприан посерьезнел и вгляделся в нее.
Зачем? Думаешь, я мог его удержать? Он не из тех, кто позволит другим навязывать свою волю, и мне казалось, тебе это должно быть хорошо известно.
— Но зачем, зачем он это сделал? — застонала Мадленка, вцепившись в отчаянии в свои волосы и измяв красивую сетку. — Ведь его же убьют! О, боже мой!
Киприан прикусил верхнюю губу.
— Я давно его лечу, — сказал он коротко.
— Так ты знаешь?.. — жалобно спросила Мадленка.
— Да. Он обречен и знает это. Бог запрещает лишать себя жизни самочинно, и брат Боэмунд, я знаю, искал смерти на поле боя, когда понял, что нет такой силы в мире, которая исцелит его. — Киприан слабо улыбнулся. — Он говорил мне, что хочет умереть как рыцарь и человек, а не околеть в струпьях, как собака. — Мадленка всхлипнула, — Но он слишком хороший воин, и никто не мог его победить. Поэтому, когда он узнал от Ансбаха, что твой боец подкуплен, и сказал, что отправится сюда, я не стал отговаривать его.
Мадленка шмыгнула носом. Разумеется, синеглазый думал прежде всего о себе, а не о ней. Или о ней тоже? Она ничего не могла понять.
— Они его казнят? — спросила она обреченно. Только это было важно для нее в настоящий момент. Киприан нахмурился.
— Не знаю, панна Магдалена. Скорее всего да. Слишком много за ним разных дел, и не только Белый замок.
— Они будут пытать его? Будут мучить?
— Вероятно.
— О, боже мой!
Мадленке захотелось взять меч и сокрушить этот мир, порубать его в куски. Такое желание совершенно не приличествовало женщине, а особенно — молодой девушке, чьими свойствами должны быть терпение, покорность и благочестие. Мадленка сделала рукой резкое движение, словно рассекая клинком воздух. Киприан сочувственно смотрел на нее, и за одно это она готова была возненавидеть его. Никакие утешения не могли ей помочь.
— Скорее всего, — добавил хронист, подумав, -поскольку он все-таки сдался, они не станут медлить с казнью. Устроят подобие суда — и конец.
— А Филибер? в запальчивости спросила Мадленка. — Он что, будет сидеть сложа руки и ждать…
— Великий комтур услал Филибера в Ливонию, — коротко ответил Киприан, — по просьбе самого Боэмунда. Он не хотел, чтобы ему могли помешать. Ты права: Филибер никогда бы не отпустил его одного.
Мадленка в отчаянии ударила себя ладонью по лбу.
— Значит, ничего нельзя сделать? Совсем ничего?
— Послушай, Магдалена… — По тону Киприана было заметно, что он устал объяснять ей очевидные вещи. — Ты ни в чем не виновата. Это жертва брата Боэмунда, а не твоя. Я говорил тебе: он не тот человек, что будет сидеть сложа руки и ждать, пока не разложится заживо. Он сам выбрал свой конец, добровольно, и тебе уже не спасти его. Понимаешь?
Мадленка стиснула пальцами виски. Спасти! Боже мой, что бы она ни сделала, чтобы и в самом деле спасти его!
— Значит, только смерть избавит его от проказы? Так, по-твоему, брат Киприан?
Она хотела спросить: «А как же я?», но удержалась, поняв всю бессмысленность этого вопроса.
— Сколько он мог бы прожить еще? Ты можешь сказать мне?
— Пути господни неисповедимы, — осторожно сказал хронист. — Может быть, пять лет, или семь, или более — кто знает? Иерусалимский король Бодуэн, четвертый этого имени, с детства страдал от этого ужасного недуга и умер двадцати четырех лет от роду. Брату фон Мейссену уже 29, но он заболел не так давно, после возвращения из литовского плена. Он скрывал это от всех, даже от брата Филибера, и только я и мой помощник, лекарь, знали его тайну. Но долго так продолжаться не может: рано или поздно язвы проступят на руках, на лице, на всем теле, потом тело начнет усыхать, у человека отпадут фаланги пальцев…
Мадленка содрогнулась. Язвы — на его лице! Лице, до которого она только мечтала дотронуться… Ей стало страшно.
— Неужели не было случаев, чтобы больной исцелился? Ни одного?
Киприан покачал головой.
— Совсем? — пролепетала Мадленка в отчаянии.
— Если даже подобное возможно, я ничего об этом не слышал.
