Мадленка начала с самого начала — с того утра 10 мая, когда жизнь казалась такой простой и надежной и ничто еще не предвещало трагедии. Она рассказала о сестре Урсуле и о матери Евлалии, вспомнила даже дрозда с желтым клювом. Ей приходилось все время следить за собой, чтобы не проговориться и не обронить нечаянно «я» вместо «она»; но, раз уж сам великий Юлий Цезарь сумел сочинить записки о себе, любимом, от третьего лица, то она, Мадленка, и подавно справится с такой задачей.
— Когда мы были над оврагом, я решил, что пора возвращаться, — рассказывала Мадленка. — Я спешился, чтобы в последний раз обнять сестру, и тут на нас напали.
Она поведала про то, как похоронила убитых, опустив эпизод с телом брата, привязанным к дубу, только сказала, что вытащила стрелу из тела «сестры» и сохранила ее. Описала бродяг, которые погибли, свою встречу с Боэмундом, выпустив большую часть фраз, которыми они обменялись; рассказала про вторую стрелу, которая ее поразила, почему она и решила во что бы то ни стало отыскать князя Августа.
Далее последовало описание встречи с Августом, появление самозванки и ее обличительные речи (в этом месте у комтура задергалась щека), раскопанное погребение и встреча с людьми из Торна. Мадленка, ничего не скрывая, поведала и о разговоре с кузнецом Даниилом из Галича, упомянула о четках настоятельницы, неизвестно как оказавшихся у служанки литовской панны, и о том, как она решила расставить самозванке ловушку и чем все это закончилось.
Глянув на зарумянившееся лицо Филибера, Мадленка пощадила его самолюбие и не стала живописать вонь в подземелье, только вкратце объяснила, как им удалось бежать оттуда и как неподалеку от границы их нашел отряд фон Мейссена, тактично обойдя при этом также момент со смертельной царапиной. Анжуец с облегчением перевел дыхание и гордо выпятил подбородок.
Красавец фон Мейссен безучастно смотрел куда-то в сторону, словно происходящее нисколечко его не касалось, и при взгляде на него Мадленка вновь ощутила то незнакомое и непривычное волнение — не то в сердце, не то под ложечкой, — заставившее ее теперь даже подумать, уж не съела ли она давеча за обедом чего нехорошего.
— Ты все нам рассказал, мальчик? — спросил великий комтур, когда Мадленка наконец замолчала.
— Все, — не колеблясь солгала она.
Конрад фон Эрлингер усмехнулся и, не скрываясь, посмотрел в упор на Боэмунда. Взгляды рыцарей скрестились, как клинки, но хотя Конрад и был значительно старше синеглазого, ему все-таки первому пришлось отвести глаза.
— Так ли уж все? — в голосе великого комтура звучало сомнение.
— Конечно. А зачем мне лгать? Я же не глуп и понимаю все-таки, где нахожусь и кто передо мной.
— Любопытно, — пробормотал комтур, болезненно морщась. — И ты, и Боэмунд, и Филибер что-то скрываете. Что скрывает Боэмунд, мне ясно. — Мадленка похолодела и съежилась. — Свою гордыню! — значительно сказал комтур. — Брату Филиберу тоже наверняка есть о чем промолчать, не так ли, брат Филибер? И ты, конечно, тоже не сказал всей правды. Хотя меня это мало заботит, поскольку в главном ваши рассказы все же совпадают.
Тут только Мадленка смекнула, что ее история уже была известна анжуйцу и частично — синеглазому и что они, конечно же, поделились своими знаниями с братьями по ордену. Так, значит, ее просто проверяли! Мадленку охватила обида, словно ей снова было девять лет и она должна была доказывать, что не она, а сестра Марта съела клубничное варенье. Как все-таки мелочны люди — мелочны и ничтожны.
— И ты клянешься, что не делал того, в чем тебя обвиняют, — не злоумышлял ни на ту, которую ты называешь самозванкой, ни на высокородную княгиню Гизелу? — продолжал великий комтур испытующе.
— Клянусь всем, что мне дорого. Я невиновен!
— Что скажешь, брат Киприан? — обратился Конрад фон Эрлингер к бледному черноволосому молодому человеку в священническом облачении, сидевшему несколько поодаль. — Ты когда-нибудь слыхал что-либо подобное?
— Нет, — признался молодой человек, подумав.
— Ты очень смелый юноша, — сказал великий комтур, обращаясь к «Михалу». — Если это правда, что ты не ушел, пока не похоронил всех, кто погиб в том лесу…
— Я говорю правду! — вскинулась Мадленка. Но по лицам рыцарей она заметила, что они смотрят на нее с большим уважением, чем вначале, и это удивило ее.
— От имени всех братьев я должен также поблагодарить тебя за то, что ты сделал для наших товарищей, брата Боэмунда и брата Филибера. Правда, брат Боэмунд принял твое участие слишком близко к сердцу, — великий комтур желчно усмехнулся, однако Мадленка почему-то вовсе не прониклась к нему симпатией за то, что он явно на дух не выносил синеглазого, — но тебе не стоит на него обижаться.
Мадленка подумала, что раз уж она осталась в живых, обижаться было бы и в самом деле глупо.
