— Однако обвинения, выдвинутые против тебя, вынуждают нас быть осторожными. — Мадленка затрепетала, уловив в голосе великого комтура новые, лязгающие нотки. — Это не значит, разумеется, что мы не верим тебе. Ты единственный, кто может подтвердить, если понадобится, что крестоносцы не совершали того чудовищного преступления, в котором их обвиняют.
— Если он тот, за кого себя выдает, — тихо вставил рыцарь в серой одежде. Это был Вальтер фон Арним, комтур крепости Кенигсберг.
— Да. — Великий комтур нахмурился. — Есть ли кто-либо, кто может подтвердить, что ты действительно Михал Соболевский?
— Да кто угодно может это сделать, — сказала Мадленка, пожимая плечами. — Моя мать, мой отец, сестры, ксендз Белецкий…
«Охотно вам подтвердят, что я вовсе не Михал», — мелькнуло у нее в голове. Мадленка отогнала прочь эту неуместную мысль и смело улыбнулась в лицо великому комтуру.
— Что ж, покамест я тебе верю, — заключил Конрад фон Эрлингер. — Брат Боэмунд! — неожиданно сказал он.
Синеглазый поднял голову.
— Да, брат Конрад?
— Как, по-твоему, способен ли этот отрок зарезать двух женщин? Брат Филибер уже говорил, что не верит в это, но вот что думаешь ты? Тебе ведь довелось тоже с ним столкнуться, и ты далеко не так расположен к нему, как брат Филибер.
— Он и раненого добить не сможет, — холодно уронил Боэмунд, сжигая лже-Михала бирюзовым взглядом. — Нет, только не он.
— То есть ты считаешь, что он невиновен? — В этом — нет.
Ты считаешь, мы можем без урона для нашей чести дать ему убежище, чтобы он мог в случае необходимости защитить нас перед королем? — осведомился великий комтур.
Боэмунд фон Мейссен откинулся на спинку скамьи.
— Это глупо, брат Конрад. Его свидетельству никто не поверит.
— Это почему же? — вскинулся Вальтер из Кенигсберга.
— Потому, — невозмутимо продолжал Боэмунд, — что княгиню и эту лже-Мадленку убили моей мизерикордией и потому, что брат Филибер помог этому бесценному свидетелю бежать в Мариенбург. Отсюда всякий сделает вывод, что он был подослан нами и, следовательно, убийство матери Евлалии тоже наших рук дело. Король Владислав не поверит ни единому слову этого юноши, и я на его месте поступил бы точно так же.
— Но мы не убивали настоятельницу монастыря святой Клары! — горячо возразил фон Ансбах из Торна. — Это ложь, ложь, ложь!
Мадленка устала переминаться с ноги на ногу, ожидая, когда рыцари закончат препираться и обратят на нее внимание.
— Стрела и четки, не забывайте, — вмешался до того молчавший брат Киприан. — Это что-то да значит!
— Что вы думаете об этом, братья? Кто мог решиться на убийство матери Евлалии?
— Может, князь Доминик? — выпалил фон Ансбах. — Убийство как-никак совершено на его землях.
— Да, но смысл?
Тогда Август. Он ведь ее наследник, верно?
— Сам мальчик в этом сомневается. И потом, я знаю Августа: он бы никогда не поднял руку на собственную мать. Нет, тут что-то не то.
— Постойте, братья. Кто настолько ненавидит нас, что пренебрег угрозой разоблачения и подослал самозванку, во всем обвинившую нас?
— Не обольщайтесь, брат Вальтер: все поляки нас ненавидят.
— И литовцы, особенно они. Почему четки оказались у литовской служанки?
Все заговорили разом, перебивая друг друга, пока великий комтур не ударил ладонью по столу. Жилы на его шее вздулись.
— Тихо! — рявкнул он, и тут уж Мадленка не узнала его вкрадчивого мягкого голоса.
Шум сразу же стих, как по волшебству.
— Братья, — продолжал великий комтур, — во всем происшедшем есть какая-то тайна, но теперь, когда мы благодаря этому юноше узнали так много, мы в ней непременно разберемся. Я позабочусь о том, чтобы послать ко двору князя надежных людей, которые доложат нам, что и как. Ты, юноша, — обратился комтур к «Михалу», не знающему, куда деться, — покамест побудешь нашим гостем. Как-никак твоя голова очень дорого стоит, и мне не хочется, чтобы ты потерял ее раньше времени.
— Я бесконечно благодарен вашей милости, — пролепетала Мадленка, кланяясь в пояс.
— Ступай, юноша, — велел Конрад фон Эрлингер, — и не забывай почаще молиться, как то предписывает святая наша матерь церковь. Возможно, тебе придется задержаться у нас дольше, чем ты думаешь.
Мадленка, кланяясь, вышла из зала и поспешила к себе. Она не обманывалась расположением комтура и прекрасно понимала, что значат его слова.
«Значит, теперь я пленница крестоносцев, то есть пленник. — Мадленка весело хмыкнула. — Двести флоринов! А мой дед еще говорил, что я его сокровище и что мне цены нет. Одно утешение: Мальборк — хорошая крепость и так просто они меня не отдадут. Даже если князь Диковский будет три года под стенами стоять, ничего он не добьется».
И найдя утешение в этой мысли, Мадленка добралась до своей комнаты, не раздеваясь, рухнула на мягкую постель и мгновенно заснула.
