Для ритуала кровь нужна. Много крови. Правда, только во время первого соития. Вот и усыпляла Стешка своих любовников, чтоб ворожить не мешали. Только дважды в сознании оставались полюбовники. В первый раз Егерь колдовским даром свою же боль усыпил. А во второй даже боль снимать не пришлось. Чего её снимать, коль юродивый её, боль эту, не чувствует вовсе? Все бёдра своей новой игрушки Стешка острыми когтями располосовала, а он всё стонет от её ласк. Кровь щедро пол в сарае оросила, а богиня, словно зверь лютый, уже мышцы и сухожилия рвёт, до кости не доставая. После первого соития Радан всё своё прошлое навсегда забудет. В раба обратится. Тогда заклятья его раны за минуту заживят. А сейчас другие слова Стешка шепчет. От слов этих кровь на земляном полу вспенивается, в колдовские узоры складывается. Любовники на этом полу, словно на диковинном блюде с орнаментом. Тёмные силы нового насильника и убийцу готовят.
Улыбается Стешка. Знает, что намертво в Радана образ Деи вбила. Можно будет ему любых баб притаскивать. Хоть молодых, хоть старух. Он всех их за свою невесту примет. Ни думать не будет, ни ярмо скинуть не сможет. Разума-то лишён. Без всякого колдовства лишён. Давно богине такая удача в руки не шла. Конечно, надо подальше от опустошённой деревушки уйти. Здесь уже ловить нечего. Надо в более обжитые места подаваться. Где можно армию свою преумножать, чтобы в один день прийти в человеческий мир властительницей великой.
В самом пике, семя изливая, рассмешил богиню юродивый. Начал шёпотом заклинание читать. Видать, что-то в нём от прежнего Радана осталось. Запинаясь шептал, сбиваясь. Стешка знала, что он сейчас лес видит, Дею, его оседлавшую, видит. И что заклятие говорит, сам не понимая, что делает. Пустое заклятие. То самое, которое она придумала много-много лет назад, да через верных людей колдуну молодому передала. Тому, что Егерем потом стал. Пустые слова, дарящие надежду, но лишённые магии. Просто звуки. Стешка любила играться с жертвами, как кошка с мышкой. Дарить надежду, мороки наводя. Чтобы мышки суетились, размножались, кушали да спали, не подозревая, что делают то, чего она желает. Последние слова с губ безумца сорвались. В последний раз тело в истоме любовной содрогнулось. Потом линии, что кровью узор сплели на полу, в дым превратились, обратно в раны втягиваясь, излечивая и прежний вид возвращая. С неохотой со своего живого трона Стешка встала, платье красное, в угол небрежно отброшенное, надела. Затем поманила раба своего, и тот, весь скорая от желания угодить владычице, на ноги вскочил и следом засеменил, пузыри изо рта пуская и невидящим взглядом вокруг озираясь.
Агнешка ни минуты в лачужке своей не осталась. Вышла следом за Стешкой. Всю ночь по деревне ходила. Смотрела, словно виденное глазами впитывала, запоминая на всю жизнь. Много чего видела. Видела, как звери на части тело Здзислава рвут. Боян лезвием топора их охаживал, но не мог даже оцарапать шкуру. Те словно и не обращали внимания на удары. Для них важнее было побольше мяса урвать. А кузнец, похоже, совсем разум потерял. Иначе бежал бы куда глаза глядят, а не труп сына защищал бы. Поскальзывался на испражнениях (слуги Стешки гадили часто — место для новой еды в желудках освобождали) и продолжал бить, не понимая, что судьба последние секунды жизни отсчитывает. И только когда звери повернули к нему морды окровавленные, заверещал, словно заяц вспугнутый, топор в тварей бросил, и несколько шагов к калитке сделал. Большего ему не позволили. В один прыжок догнали, повалили и в брюшину зубами впились. Боян сильным человеком оказался. Долгонько умирал. Насмотрелся на потроха свои, что из пуза слуги Стешки таскали.
Ещё видела Агнешка, как конников с их лошадками вперемешку поедали. В первые же минуты «боя» служивые поняли, что воевать с палашами и луками против тварей Темнолесья всё равно, что против медведя с пастушьим рожком идти. А поняв, врассыпную бросились. Кто на коня пытался влезть, кто, в одних подштанниках на шум выскочивший, огородами к реке пытался убежать. Никому уйти не удалось. По всей деревне крики, детский плач, предсмертные хрипы и это странное, птичье «Чу! Ха…» раздавалось.
Сиротку никто не обижал. Звери сверкали на неё глазами красными, и дальше бежали. Еды много, наказ хозяйки в голове крепко сидит.
Под утро затихать звуки стали. На рассвете со стороны дома старосты появилась Стешка. Ступала важно, свысока на бойню ночную поглядывала. Следом Радан семенил. Как увидела его Агнешка, так слезами глаза малышки наполнились. Никого из селян не жалела, а несчастного, в порванной одежде и с взглядом невидящим, пожалела. Невесту его покойную пожалела.
Заметила богиня сиротку. Подошла. Уже привычным жестом на голову ей руку положила, нечесаные патлы погладила, улыбнулась.
— В город иди, Агнешка. Нечего тебе в пустой деревне делать…
Девочка взгляд опустила. Не хотела, чтоб ненависть в глазах владычица Темнолесья прочла. Только носом захлюпала, кивнула молча.
— Вот и хорошо. Ты должна жить.