Приведёт на растерзанье Он любимую свою. Не почувствует терзаний, Когда милку погублю. Голова её украсит Мой камин, где у огня, Мой слуга, красив и статен, Будет ублажать меня. В деревеньке, что в глубине Темнолесья спряталась, молодые девицы пропадать стали. Злой колдун их в лес выманивал, насилие творил и убивал жестоко. Вся надежда на орден сенельцев, что с нечистью и тёмными магами борется, да на солдат его величества
"Чу! Ха… Чу! Ха! Чу… ха…"
— Что это, Радан? Никак птица какая на болоте кричит? Странно как-то… Ни разу такого крика не слышала… Радан?
— А?
— Ты меня слышишь?
— Слышу, Дея. И это "чу… ха…" слышу. Может, зверь какой?
— Ты куда? Не ходи за порог! Не смей!
— Я к окну, глупенькая. Гляну, чего там. Спи, не волнуйся.
— Не могу. Птица эта странная.
— Да с чего ты взяла, что это…
— Радан? Радан, что с тобой? На тебе лица нет. Что там?
— Ничего. Спи…
— А вот и нет! Говори, что видел!
— Ничего. Показалось. Полнолуние шутки шутит.
"Чу! Ха…"
За месяц до…
Сенка приподняла подол, коснулась босой стопой воды. Брр… Ледяная совсем. Лето на дворе, лес птичьим гомоном полнится, а здесь, в Темнолесье, словно хоромы королевы снегов. Ни за какую награду не рискнула бы Сенка одна в такую глушь забрести. Но так то если б одной пришлось…
Девица обернулась, поискала взглядом Горана. Вот он, ее ненаглядный. Всем хорош Сенкин любимый. Высокий, косая сажень в плечах. Силушкой может с любым в селе потягаться. А красив-то как! Глаза голубые, что два омута. Утонуть можно, себя забыв. Да и утонула Сенка. Давно утонула, отдав всю себя суженому. Никого не слушала. Подруги шептали:
"Стыдоба какая! Неужто девка за парнем должна ручной собачонкой бегать? Где это видано?"
Только улыбалась Сенка. Улыбалась, да тайком от мамки бегала на свидания. Не могла не бегать.
— Поздно уже… Вернемся?
Сенка виновато посмотрела на Горана. Гигант улыбнулся. Спросил ласково:
— Устала, милая?
— Устала. Зачем мы здесь, Горан? Могли бы на старую мельницу сходить…
Парень поморщился, потом шагнул, приобнял милую.
— Глянь, красота какая.
Котёнком пригревшимся прильнула к нему Сенка. Разве что не замурлыкала.
— Красота…
Дубы ветвями высоко над головой сплелись. Шатёр зелёный от жаркого солнышка Темнолесье хранит. По подлеску тени странные бродят. То ли ветви ветер шевелит, то ли птицы в кронах с ветки на ветку перепархивают. Но гомона пичужек не слышно. Может, ко сну готовятся? Только журчанье прозрачных струй. Родник из-под корней пробивается, бурлит крошечными водоворотами и скачет по камням куда-то в сторону непролазного бурелома. Больше ни звука.
Нет, не скажет Сенка, что никакое Темнолесье не красивое. Не поведает, что могильным холодом веет от этого леса. И тишина эта странная… Подлесок весь дубы убили. Кривые ветки сухостоя словно пальцы невиданных чудищ. Вот-вот оживут и сомнут жалких людишек. Да и тишина эта…
Но пока рядом Горан, не боится ничего Сенка. Горан её от любой беды сбережёт.
Словно прочёл её мысли парень, повернул к себе лицом и в алые губы впился. Поцелуй крепкий-крепкий. Аж дух захватило у Сенки. Всё на свете позабыла. И лес этот, и тишину, и мамку… Неважно это. Важен только он, Горан. И руки его ласковые да сильные. Опустился он на колени перед зазнобушкой своей. Платье и исподнее у Сенки простое, домотканое. Пальцы парня медленно и осторожно краешек ткани приподняли. Словно от грубой земли самоцвет очищая. Ножки у Сенки стройные. Кожа белая, нежная словно шёлк. Девица все желания своего милого угадывает. Не первый раз он её ласкает. Придержала подол, а он поцелуями бёдра покрыл, раздвинул их немного, губами ложбинки коснулся. Жар сразу по низу её живота разлился, ноги ватные стали. А Горан уже поднялся, платья милой через голову стянул и припал губами к груди. Язык острые соски лижет, пальцы словно впервые по телу любимой скользят. Сладко стонет Сенка, выгибается, тает в руках любимого. Путаясь в завязках, снимает с Горана одежду, оглядывается беспомощно. Не лечь… Лесная подстилка колючая. Парень нависает над ней горой, крепко ягодицы сжимает. Сенка понимает без слов. Обвивает шею любимого, закидывает ноги на его бока, повисает в сильных руках, чувствуя, как его налитая силой и желанием плоть трётся о бёдра. Горан прижимает милую к стволу могучего дуба. Медленно входит в неё. Нежность! Как же он нежен с ней! Сердце бьется испуганной птичкой. В ритме любви стучит. Спина трётся о жёсткую кору, но боли нет. Есть только сладкая нега. Крик рвётся из груди Сенки. Горан стонет в наслаждении, ускоряет движения. Девица, не помня себя, вцепляется в руки любимого. На пике наслаждения она уже не жаждет нежности. Любовник вновь прочёл её мысли, до боли сжал ягодицы. Грубо, но всё равно нежно. Сам исходя радостным рыком, вторя стону любимой.
И снова мурлыкающим котёнком прижалась Сенка к милому. Тихо стоит, не смеет шелохнуться. Сумерки скоро. Тени ночные из-под корней острые языки показывают, словно редкие травинки на вкус пробуют. А ей всё равно. Горан рядом. И никого не надо.
— Хороша! Ой, хороша!
Взвизгнула девица. За милого своего спряталась и испуганно на пришелицу взглянула. Красивая, стройная. Одежда на ней богатая. Таких тканей Сенка отродясь не видела. Что благородная в такой глухомани делает? Почему так по-хозяйски на них смотрит. Да и взгляд этот… Вмиг страхи прежние вернулись.
— Что ж ты прячешься, милая? Покажись, не бойся.