-Ну был один случай. Он относился к моей видимости, хотя люди считают, что ко мне. Однажды меня, пардон, мою видимость, полюбила одна бабенка. Вы, конечно, удивитесь, что кто-то мог полюбить меня, ничтожного по виду и содержанию, но у нас на Руси любят сирых и убогих. И меня полюбили, ведь убожестей уж нельзя. Любовь эта была не из разряда страстных, а из разряда мученических. Начиталась девица житий святых и захотела страждущим помочь и муку на себя принять. С нашим удовольствием. Муку так муку. Стал я жить у нее. Она прачкой работала. Сами знаете какие у них заработки. Притом честная. Другая дает хозяину себя пощупать, и ей белье отдают, а этой только у старых дев работа доставалась. Старые девы народ жадный, за копейку повесятся, поэтому кое-как перебивалась. Тут еще я в нахлебники. Мало того, что ем, так еще надо мне табачок и четвертушку для облегчения жизненного течения. Сбилась она с копеек, в долги влезла. Это мне без разницы есть ли долги, нет ли, а она совестливая, печется, стыдно ей перед людьми, а отдавать то нечем. И пошла она по рукам, сама пошла. Я и не ожидал, что будут к ней ходить. Нет в ней женского интересу. Телом скудна, что тараня, лежит как бревно и никакого от нее огня, будто и не с ней возишься. За такое добро кто ж будет деньги платить. Но обшибся я. Пошел к ней клиент, из-за этих самых слез и бездействия. Она каждый раз как девочка, и видно, что по настоящему мучается, а не целочку из себя строит. А что человеку слаще мучения может быть? Он ее дерет, она плачет, ему прямо седьмое небо открывается. И по морде ей смазать можно для страсти и напридумывать не весть чего. Как же, лежит под тобой баба и рыдает, тут поневоле воспаришь. Повалил к ней народ, и не говно какое, а с образованием люди, понимающие. Ей бы дуре деньгу зашибать, на старость лет себе и мне зарабатывать, а она днями молится и плачет. Пошла о ней слава, вроде как святая. Совсем народ сбесился, прут, любые деньги предлагают. Я денежку собираю и подпускаю посетителей? А с тех аж дым идет, как же, святую перекачать да еще по морде дать, любой загорится. Я следил, чтоб горели да не очень, без членовредительства. Бабоньку себе по нраву подобрал. Шик бабонька. Как говорят на Украине, возьмэш в рукы, маеш вещь. Осанистая бабонька, есть что прижать, даже с избытком и главное не рюмсает под тобой, а ржет, что кобыла. Мы люди простые, без претензий. Живу я котом в масле. А святая моя все молится. Я и ее потрахиваю для порядку, чтоб от рук не отбилась. Бью, когда посетителям отказывает. И ей же лучше еще. Чем больше страданий примет, тем святее будет. Не просто так ведь страдания, а из любви к ближнему. Чем хуже, тем лучше. Хотя бил я ее слабо, опасаясь мелкости. Протянет ноги, деньги потеряю и в Сибирь идти. Долго мое счастье было, да вдруг оказался у ней сифилис. Многие видные люди, у нее перебывавшие, оскорбились сильно, в тюрьму требовали. И ее и меня. Чую я, плохи дела, жаренным запахло. Прихватил я деньжата и наутек. Дурных нет, по тюрьмам сидеть. Такая вот историйка. А запомнилась тем, как смотрела на меня святая, когда я убивать ее пришел. Машу ножом, пьяный был, она плачет и просит, чтоб я грех на душу не брал. Если хочу мол, так она сама повесится. Э нет, дура. Когда еще доведется, святую то чикануть. Веду ножом по горлу, а она плачет и в глазах ни страха ни испуга, как есть блажная. Навсегда я те глаза запомнил.
Долгая тишина. Потом к сараю подошел кто-то, зашуршал, вздохнул. Слышно как ударилась о стенку струя и потекла, шипя. Вдруг у самого уха сдавленный шепот жизненного артиста.
-Что, мазнул говенцом? Мазнул! Скривился небось, презираешь, а сам такой же, хуже еще сам! Все до одного говно, только я не притворяюсь, а вы – артисты!
Тишина. Можно услышать тишину, если долго вслушиваться. Или это шум в голове?
-Вы мне не верьте, не верьте, вранье это, роль. Похабная роль. Я ее любил и не так все было, совсем не так. Я тогда чуть не умер. И не изменял и денег не брал. Кляузы крестьянам писал, тем и зарабатывал А что святая была, то верно. Настоящая святая. И прибрал ее бог из этого безобразия, зимой на реке провалилась, под лед затянуло. Умру думал, после похорон тоже вешался, да из петли вытянули.
-Это тоже роль?
-Нет! Не знаю. Черт их дери эти роли. Ничего не знаешь, ничего не поймешь. Может и вот это роль, чужие слова говорю. А свои когда ж? Слова чужие, жизни чужие, все чужое, даже слезы. Свои то как же? Каждому человеку отмеряет бог слез. На Страшном суде смотреть будет. У кого целые все слезы, тот, значит, не плакал, не страдал, не радовался. Было ему и не хорошо и не плохо, камнем прожил жизнь бесчувственным. А камни в ад! У кого не осталось слез, значить людьми жили. Страдали, переживали, тревожились, радовались, было за кого, были люди любимые. Таких в рай направляют. А я сколько слез пролил, да без толку, чужие Почему так?
-Не знаю.
-Никто не знает.
-Это точно. Послушал я вас и решил рассказать. Никому не рассказывал, а вам расскажу. Все равно завтра расстреляют, да и вы похожи на меня.
-Это чем же?