Семья не должна бросать тебя в трудные времена, но это именно то, что сделал мой сводный брат. Прошло десять лет с тех пор, как я видела Крида в последний раз. Он ушел после смерти своей мамы и никогда не оглядывался назад. Он уверял меня, что, если я когда-нибудь буду нуждаться в нем, он будет рядом. После того, как мой отец пришел в очередной раз домой пьяный, и в пьяной ярости чуть не убил меня, с меня наконец-то хватит. Я звоню ему, не ожидая многого, но надеясь, что он меня вспомнит. Надеясь, что он все же скучал по мне. Надеясь, что он мне поможет. И да… он соглашается. Он приглашает меня пожить у него, и я соглашаюсь. У меня больше никого нет. Он изменился. Он жестче, безжалостнее, отличается от того мальчика, которого я помнила, и он начинает смотреть на меня так, как не должен смотреть сводный брат. Собственнически. Как будто он владеет мной, моей душой и телом. Это неправильно. Я выросла, боготворя его, и теперь… теперь почти невозможно притворяться, что он тот же самый мальчик, еще труднее представить его своим сводным братом. Я ничего не могу с этим сделать. Некоторые линии были созданы для того, чтобы их можно было пересечь.
Переводчик_Sinelnikova
ГЛАВА 1
Тайлер
В ту ночь, когда я покинула дом своего отца, я понятия не имела, что буду делать, и какие повороты примет моя жизнь. Мне было девятнадцать, я была студенткой колледжа дневного отделения, у которой не было работы, так что не похоже, что я смогла бы выжить в этом мире сама, но, думаю, в этом-то и суть проблемы. Отец знал, что я не смогу, и он хотел причинить мне такую же боль, какую я причинила ему, поэтому, когда он сказал мне, что мне не рады, он понял, что я у него в руках.
Не то чтобы у нас было много общего, особенно после смерти моей мачехи. Она была для него дойной коровой. Может быть, он и любил ее, я не знаю, и это больше не имеет значения. С тех пор прошло десять лет, и так много изменилось.
Так много, и в то же время совсем ничего.
Отец, вероятно, надеялся, что я получу высшее образование и найду фантастически высокооплачиваемую работу, и вместо того, чтобы я подсасывалась к нему как пиявка, как он часто выражался, он будет подсасываться ко мне до конца моей жизни. Я не понимала этого, пока была ребенком, но именно таким и был мой отец: паразитом, кем-то, кто впивался когтями во всех, кого мог, и выпускал их только тогда, когда осушал их досуха. Или их вырвали у него из рук раньше времени, как мою мачеху. И мою маму, я думаю, которую я совсем не помню, она умерла, когда я была совсем маленькой.
Итак, когда я, спотыкаясь, вышла из дома, одетая в спортивные штаны и мешковатую толстовку с капюшоном ту, что я всегда надеваю, когда стараюсь не привлекать к себе внимания, я понятия не имела, что буду делать и куда пойду. Я умудрилась надеть пару потрепанных теннисных туфель, прежде чем, спотыкаясь, выйти из дома и спуститься по ступенькам крыльца. Думаю, я преодолела половину подъездной дорожки, когда услышала, как хлопнула дверь. Мне не нужно было возвращаться и проверять, она уже была заперта.
Я держала руки в карманах толстовки, повернувшись спиной к дому, и к своему отцу, который наверняка наблюдал через окно, чтобы увидеть, что я буду делать, куда пойду. Добравшись до тротуара, я попыталась замедлить дыхание, мое сердце так бешено колотилось в груди, что, казалось, оставалось несколько секунд до того, как оно либо взорвется, либо выскочит из легких и ребер и убежит само по себе. Тугое, неумолимое давление заполнило мою грудную клетку. Такой стресс не пошел мне на пользу.
Отец хотел, чтобы я повернулась. Он хотел, чтобы я умоляла его о прощении за то, что я сделала, но после стольких лет… Я сделала все, что могла. Я не хотела возвращаться. Несмотря на то, что у меня ничего не было за душой, я просто не могла вернуться назад.
И поскольку я не могла вернуться, я повернулась и пошла прочь.
Куда я направляюсь? Я не знаю. Никуда конкретно, таков был мой ответ, куда угодно, лишь бы убраться подальше от этого дома и человека внутри него.
Через несколько минут начался дождь. Просто мне ужасно не везло.
Я не могла вспомнить, всегда ли мой отец был таким. Какая-то часть меня мало что помнила из своего детства, может быть потому, что я многое из этого заблокировала. В моей голове сохранилось лишь несколько избранных воспоминаний о тех временах, когда моя мачеха была жива и мы были одной большой, счастливой семьей. Может быть, ее смерть заставила его замкнуться в себе, сделала его более властным и жестоким.
Или, может быть, это была я.
Хотя я не думаю, что была плохим ребенком. Я была не из тех, кто устраивает вечеринки, напивается каждые выходные до потери сознания и заводит роман с любым симпатичным парнем поблизости. Я была обычной студенткой колледжа, ездила на занятия, все еще жила дома, чтобы сэкономить немного денег. Во мне не было ничего примечательного. Незаметная для всех. Не то чтобы я когда-либо нарушала папины правила. Я никогда не закатывала истерик… не до сегодняшнего вечера, но какая-то часть меня не хотела описывать сегодняшний вечер как свою истерику.
Словно напоминая мне об этом, кожа на моем горле горела, и я старалась не обращать на это никакого внимания, пока шла. Моя правая рука теребила телефон в кармане толстовки. Держу пари, папа думает, что я иду в гости к другу или, может быть, обратно в кампус, где я могла бы завалиться на один из диванов в студенческом союзе. Держу пари, он думает, что я вернусь завтра или, самое позднее, в эти выходные.
У меня был небольшой круг друзей, другие студенты колледжа, с которыми я познакомилась на первом курсе. Я знала их совсем недолго. Я не была популярна. Никто из моих нынешних друзей не рос вместе со мной и не ходил со мной в старшую или начальную школу. Я не хотела ни звонить им, ни идти к ним домой. Если бы я это сделала, то мне пришлось бы объяснять, что произошло… а я просто не могла этого сделать.
