Фарис уже начал привыкать к умению целителя появляться внезапно и бесшумно, как тень. В руках у Раэна, опустившегося рядом с ним у очага, была чашка с кофе, но пахло из нее как-то странно, с резкой дурманящей ноткой.
– Там зелье, – пояснил целитель. – Гадость редкая, а кофе хоть немного вкус отобьет. Лучше пей залпом и постарайся удержать внутри.
Последовав совету, Фарис в два глотка осушил чашку и скривился: кофе с неизвестной добавкой напоминал прокисшую брагу. Желудок свело судорогой, словно он отчаянно не желал принимать проглоченное.
– Обычно я эту дрянь не использую, – извиняющимся тоном проговорил Раэн. – А в этот раз по-другому, боюсь, не получится. Очень уж сильное отторжение… На вот, выпей еще чистого кофе, прополощи рот.
– Что сильное? – переспросил Фарис, стараясь отвлечься от происходящего в желудке.
– Отторжение. Видишь ли, человек запоминает все, что когда-то увидел или услышал, – промолвил чародей, устраиваясь удобнее. – В раннем детстве ребенок может увидеть страницу книги на незнакомом языке и, конечно, не поймет ни слова, но, став стариком, он способен вспомнить и прочесть эту страницу, если умеет управлять своей памятью и выучил язык. Неважно, как долго он ее видел и сколько времени прошло; все, на что упал наш взгляд, хранится в кладовых разума. А отторжение возникает, если память пытается что-то удалить, извергнуть. Что-то, связанное с болью, стыдом, отвращением. То, что неприятно человеку. Понятно?
– Вполне. – Фарис поморщился. – Как твое зелье у меня внутри. Оно отторгается.
– Точно, – хмыкнул Раэн. – Когда мы разговаривали, я пытался осторожно прощупать твою память. Но тебе очень не хочется возвращаться к тем событиям, боль от них вызывает сильнейшее отторжение. А это зелье – ключик, оно способно открыть замок на кладовой, где хранится все, что ты помнишь, но спрятал от самого себя. И показать это мне, если ты позволишь.
Фарис удивленно покосился на целителя, не понимая, что тот имеет в виду. Буря в желудке вроде бы прекратилась, но теперь он чувствовал, как странно тяжелеет голова.
– Увидеть то, что тебе рассказывают, это одно дело, – объяснил Раэн, подливая себе кофе из принесенной джезвы. – А проникнуть в чужое сознание с помощью зелья – совсем другое. Это безопасно, но человек под воздействием лекарства, что я тебе дал, ничего не способен скрыть и не может сопротивляться постороннему воздействию. Так что мне нужно твое разрешение. Обещаю, что не использую его ни с какими недостойными целями.
Что ж, Фарис никак не мог сказать, что просьба пришлась ему по душе. С другой стороны, собирайся Раэн сделать что-нибудь нехорошее, к чему было предупреждать об этом? Ведь кофе со снадобьем уже выпит. Поэтому он просто кивнул, чувствуя, что губы становятся непослушными, а веки слипаются.
– Ложись на спину, – велел Раэн. – Расслабься и смотри мне в глаза.
Сделать это оказалось даже приятно. Тело стремительно наливалось тяжестью, Фарис опустился на коврик и ощутил, как пол под ним покачивается. Целитель сидел рядом, его глаза показались двумя темными пятнами, затем пятна слились и превратились в омут. Фарис еще успел почувствовать чужие пальцы на своем запястье там, где бьется жизненная жилка. Странным образом это биение словно связало их с Раэном, и, когда Фарис окончательно провалился в черную глубину, он почувствовал, что Раэн следует за ним туда, в прохладное осеннее утро перед первым зимним снегом…
Степь пахла сеном, свежестью и терновником, кустики которого виднелись везде, прихотливо разбросанные среди золотистой, бурой, выцветшей добела или красноватой травы.
Степь звенела птичьими криками, треском кузнечиков, радующихся последним теплым дням, курлыканьем журавлиных стай, что неслись по своим незримым тропам в прозрачной голубизне между облаками.
Степь таяла на губах терпким вином нового урожая, обжигала кожу ледяной росой, стучала в висках четким конским топотом, сливавшимся с заполошным трепетом сердца…
Двое всадников, далеко обогнав остальных, подлетели к поляне, окруженной кольцом нарядных развесистых рябин. Спрыгнув на землю у каменного колодезного кольца, где вода стояла вровень с краями, долго плескались, горстями кидая друг в друга знобко холодную, чистейшую влагу, пили, приникая сухими от ветра губами к зеркалу родника, жадно, торопливо, с той ликующей жаждой то ли воды, то ли просто жизни, что дают лишь юность, сила, дерзость.
Конь одного стоял, тяжело раздувая бока, всхрапывая, укоризненно кося глазом на хозяина. Второй, великолепный серый в яблоках жеребец, дышал ровно, словно и не было долгой скачки, тянулся бархатными губами к терновнику, чтобы обобрать ягоды…
Еще четверо, примчавшись следом, тут же влились в озорное веселье. Двое из них, едва успев облиться из кожаного ведерка, затеяли шутливую борьбу и катались по сухой жесткой траве, пока один из приятелей, подкравшись, не окатил обоих водой. Расцепившись, недавние противники догнали обидчика и, свалив, протащили несколько шагов, потчуя легкими тумаками…
