Раэн вздохнул, снова задаваясь вопросом, а так ли она хороша и правильна, эта спокойная жизнь? Сейлем получил свой урок вместе с остальным Нисталем, у Фариса попросили прощения все, кто месяц назад ненавидел его и презирал, но… Зарубка в памяти осталась у многих, и вряд ли парню будет здесь хорошо. Да и Камаля жаль… Для него вообще ничего не изменилось. Вот с ним, кстати, тоже надо бы попрощаться!
Вернувшись в дом, он покопался в уже собранной дорожной сумке и достал оттуда моток золотой проволоки и мешочек с драгоценными камнями – остаток наследства гулей, не обращенный пока в звонкую монету. Ага, вот эти два маленьких сапфира как раз подойдут! Недешевая безделушка выйдет, надо, пожалуй, вплести в нее отвод алчных взглядов, чтобы никто, глядя на браслет, не пожелал отнять его у владельца.
Помнится, последний раз он делал такую вещицу еще дома для сестренок, причем браслета понадобилось два – как же иначе? Но у Камаля брата-близнеца нет… От близнецов мысли перескочили к Наргис с Надиром, и Раэн глубоко вздохнул. Одного он скоро увидит, а другую… Что ж, игра закончится, и можно будет наведаться в Харузу Сумеречной дорогой. Разобраться, кто наложил на девушку столь изощренные чары, и помочь их снять. Да, сделать это Наргис должна сама, но подтолкнуть-то ее слегка можно! А потом – в Салмину, как обещал Ночной Семье…
* * *
– А это тебе, – хмуро сказал дядюшка, откладывая небольшую кожаную шкатулку в сторону от вороха писем, привезенных гонцом из столицы. – От придворного чародея ир-Джантари.
– Благодарю, дядя! – Надир почтительно поклонился, сложив руки ладонями перед собой, как положено младшему, и невозмутимо поинтересовался: – Угодно ли вам прочитать и это письмо? Уверен, мой друг обрадуется, узнав, что мы вместе насладились поэмой ир-Ховейди.
Перед ответом дядюшка злобно посопел пару мгновений, а потом выдохнул:
– Стар я уже для этих ваших стихов. Да и смолоду не любил словоблудия.
И подпихнул шкатулку еще ближе к Надиру.
Ни в коем случае не улыбаясь, Надир поставил ее рядом и принялся дописывать распоряжение к управителю города Казрум, которое дядя диктовал, когда привезли почту. Аккуратно перечислил все документы, которые управитель должен был незамедлительно выслать в Иллай, добавил положенные слова учтивости, сложил и приготовился залить край растопленным воском…
– Ладно уж, сам запечатаю, – бросил дядя. – Вот можешь ведь полезным быть, когда колючка под хвост не попадает! Иди отдыхай… Да письмо свое забери, ждал небось! Думаешь, не вижу, как ты от скуки маешься? Ничего, привыкай, такая она, служба государю, да продлятся его дни…
– Спасибо за поучения, дядя. И за ваше великодушие.
Надир встал и снова поклонился еще ниже, прямо как писец, получающий выговор от начальника. Не удержался, хоть и знал, как это злит дядюшку. А может, именно потому и не удержался. Устал от собственного послушания, от этого пыльного рыже-серого города, где все низко кланяются светлейшему племяннику светлейшего наиба, а за спиной смеются, обсуждая его столичные манеры и наряды. Устал от самого дядюшки, его раздражительности и привычек, больше подходящих простонародью, его невежества и нежелания признавать за Надиром хоть какие-то достоинства. Вот сегодня похвалил впервые за эти недели, да и то снисходительно, будто милостыню нищему бросил. Колючка под хвост, ну надо же!
И чем больше он злился, тем более непроницаемую маску любезности надевал. Хочет драгоценный дядюшка милого покорного племянника – пусть получает! А истинные родственные чувства, уж простите, рядом с покорностью не водятся, как норовистый жеребец не ходит в одной упряжке с мулом!
Делая вид, что не замечает нахмуренных бровей и поджатых губ, он взял шкатулку и вышел, не поворачиваясь и у двери опять поклонившись.
– После ужина придешь, еще кое-что напишем! – услышал уже за дверью из комнаты дяди сердитый окрик.
Торопливо, почти бегом, он дошел до комнаты и щелкнул серебряным замочком шкатулки. Внутри лежал белый шелковый платок, расписанный лотосами и ало-золотыми чинскими драконами, а под ним письмо! Плотный длинный лист бумаги, испещренный ровными затейливыми строчками. Надир вгляделся – и едва не вскрикнул от разочарования!
Это и в самом деле была поэма! Конечно, не придуманная им, чтобы намекнуть Джареддину о тайном послании, а самая обычная поэма ир-Ховейни. Ну как же так?!
Он закусил губу и пробежал взглядом по свитку. Почерк переписчика, изысканный, но равнодушный… А внизу несколько строк совсем другой рукой!
«Мой бесценный друг, прости, что не могу исполнить твою просьбу, прислав те стихи, что ты просил. Но можешь быть уверен, что эти не хуже. И пусть приязнь, которую я к тебе питаю, согреет твое сердце, как огонь согревает озябшее тело. Надеюсь, этот маленький подарок доставит тебе несколько приятных мгновений, напомнив обо мне в бескрайних степных просторах, куда привела тебя служба нашему пресветлому государю и родственная любовь. Остаюсь вечно твой Джареддин…»
И это все?! Шелковый платок и поэма?!
