Так воскликнул: «Чем кичишься? Конской утробой?
Я возвышенных чувств вечно вестник особый,
Без меня свод небесный украсить попробуй!»
А саман продолжает: «Томиться в плену ты
Будешь, узник холодный, в железо обутый, —
Ведь палач, стерегущий века и минуты,
Обовьет тебя цепью. Попробуй — распутай»
Вновь замолкла Тинатин, полуприкрыв глаза и, казалось, забыв обо всём. Андрей задумался. На картине, подсказанной его воображением, простиралось огромное поле, на котором зрели колосья, вот-вот готовые превратиться в саман. И алтарь бытия, лишённый золота, устрашал мертвенно-серым блеском.
Вскинув руку, сверкнувшую золотыми перстнями, она поправила волосы и продолжила:
«Не рубинов огонь — это золото рдеет.
Ты уже проиграл, спор излишний затеяв!
Без меня человеческий род поредеет.
Я — алтарь бытия! Не страшусь я злодеев».
Но хохочет саман: «Породнилось ты с чванством!
Я же витязю в битве клянусь постоянством.
Накормлю скакуна, — и, взлетев над пространством,
Тебя вызволит витязь, покончив с тиранством.
На коней тебя взвалят, как груду металла,
И домой повезут, в храм извечный Ваала…» —
«Лжец! — воскликнуло золото. — Бойся опалы!
Был бы ты не саман, я б тебя разметало!»
О маджама моя! Ты для витязя — шпора!
А ретивый Пегас для поэта — опора.
Часто нужен саман, как и меч, для отпора,
Часто золото — дым нерешенного спора.
Помолчав, Анзор сказал, что предки наши всегда покоряли созвучием слов. Они умели воевать, и умели хорошо повеселиться. Иорам, не устававший наполнять бокалы себе и гостям, твердил, что давно не бывало таких веселых дней, как сегодняшний. И даже бог со свитой, бросив скучное небо, расположился среди чертей в парчовых ризах.
— … мы-то с вами собрались по делу, а для них, как для некоторых глупых людей, скука — лучший погонщик. Одного пастуха спросил другой: «Почему опять пасёшь стадо на болотистом лугу? Или мало овец у тебя засосала тина? Почему недоволен вон тем лугом? Разве там не сочная трава? Или богом не поставлено там дерево с широкой тенью для отдыха пастухов? Или там не протекает прохладный горный ручей?»
Почесал пастух за ухом и такое ответил: «Может, ты и прав, друг, только нет ничего страшнее скуки. Сам знаешь, какой шум подымается, когда тина засасывает овцу. Ты бежишь, за тобой остальные бегут, я вокруг красный бегаю, воплю: „Помогите! Помогите!“ А сам радуюсь, что время тоже бежит. Смотрю на солнце: что сегодня с ним? Как пастух, среди облачков-овец вертится. Овца уже по шею в тине. „Держи! Тяни! Тащи!“ Кровь у нас — как смола — кипит. „Мэ-э-к!“ — вопит овца. А если удастся овцу спасти, всем тогда удовольствие! „Мэ-э-к!“ — благодарит овца. И мы смеемся, хлопаем по спине друг друга: „Молодец, Беруа! Молодец, Дугаба! Победу надо отпраздновать!“ Тут глиняный кувшин с вином, что для прохлады у реки зарыт, сам сразу на траву выскочит. Чашу каждый подставляет, чурек уже разломан, откуда-то появились сыр, зелень! „Будь здоров! Будь здоров! Мравалжамиер!.. Э-хе-хе… жамиер!“ Смотрю на луну — что сегодня с нею? Как чаша, в вине тонет… Э-э, всем тогда жаль, что время уже стада домой гнать».
… До поздней звезды продолжалось веселье. Выпили столько, что хватило бы на несколько свадеб и похорон. В буйном хороводе кружились разноцветные огни, отражаясь в бассейне, играя радугой в прозрачных струях фонтана. Русалка лукаво улыбалась, провожая взглядом веселящихся.
Громко охая, вспоминая архангела Гавриила и пятихвостного чёрта, тяжело поднималась Нина Алексеевна по ступенькам вслед за мужем. Анзор вёл Тинатин, не понимавшую, где у этой лестницы верх, где низ. Андрей нёс на руках Катю, объяснявшую, что она совсем не пьяная, просто разболелась голова, и она не может подниматься по коварной лестнице, где каблуки сами собой цепляются за ковровую дорожку.
Он бережно положил её на кровать. Когда лёг с ней рядом, она уже спала. Ему не спалось. Ворочаясь с одного бока на другой, он мучился зловещими видениями. Воспоминания сегодняшнего дня, весёлого и шумного, переплетались в его встревоженном мозгу с мрачными, необъяснимыми предчувствиями.
Андрей встал, прошёлся по комнате. Постоял на крохотном балкончике, выходившем на внутренний двор. Андрей прислушался к журчанию искусственного водопада. Блики решетчатого фонаря падали на холодные плиты и зловеще свивались в цепи.
Другое окно этой угловой комнаты выходило в сад. Прохладный ветер раздувал прозрачную белую занавесь.
«С ума сойдёшь с её тревогами!» — подумал Андрей, взглянув на Катю. И лёг в постель.
Успокоившись, он всё равно не мог заснуть. Ночь казалась нескончаемой, назойливой. Подушки были жаркими, рассеивающими дрёму. Так он лежал, прислушиваясь к шорохам. И только под утро задремал.
Шорохи усилились. Глухой рокот доносился с гор. Гул постепенно нарастал. Налетел ураган, горы, река, лес со свистом закружились в дикой пляске.
Внезапно всё утихло. Каменная глушь. Тупик.
