Как рабочий, заступая на смену, оглядывает свой станок, деловито обменивается словцом со своим сменщиком, так следователь глянул на Андрея, на письменный стол, сказал:
— А ну-ка, лейтенант.
Он посмотрел на свои часы, достал из стола папку, развязал шнурки, полистал бумаги и, полный интереса, живой силы, сказал:
— Итак, Разгон, продолжим.
И они занялись.
— Смотрю, ничего вы не написали. А мы так будем сидеть неделю, месяц, год. Пока вы не напишете признание по первым двум эпизодам. Потом дадим вам отдохнуть — и снова вперед. Давайте по-простому: раз вы стали на путь осознания своей вины, подписав первые протоколы, давайте признаваться дальше! А то, что же получается — захотели помочь следствию, а разговор доходит до дела, и в кусты, так, что ли?
Андрею передалось рабочее оживление отдохнувшего следователя. Он посмотрел на него, затем на лейтенанта, уже стоявшего в дверях. И, глядя на стену, сказал тихо, но твёрдо:
— Вы видите моё состояние, и продолжаете издеваться надо мной. Хотя вы прекрасно знаете, что мой отец полковник милиции, а тот человек, что на календаре, вице-губернатор — начальник моей матери. Если мне не будет оказана медицинская помощь, не разрешат свидание с адвокатом и родственниками… Я вас предупредил…
— Как он запел! — взорвался лейтенант, стоявший у дверей. — Папенькин сынок, мажор!
Он навис над Андреем, казалось, вот-вот ударит.
— Кончились твои времена, не будешь больше блатовать! Подпишешь всё, что тебе скажут! Иначе…
— А основные силы я даже не назвал, — упрямо сказал Андрей. — Они себя проявят, причем скоро…
Лейтенант вскинул руку:
— Угрожать нам вздумал, сволочь?!
— Мне нужен врач и адвокат.
— Это будет завтра, — сказал следователь. — А впереди у нас веселенькая ночь.
Эти слова вывели Андрея из сонной одури, в которую он начал было впадать. Он приподнял голову, посмотрел мутным взглядом на Сташина, и устало произнёс:
— О, да, милый.
Ошеломлённый, следователь откинулся на спинку стула. Глаза его сузились, ненавидящий взгляд сверлил Андрея. Так они смотрели друг на друга, очень хорошо понимая, о чём идёт речь. Эти слова — «О да, милая!» — Сташин произносил в момент экстаза — каждый раз одно и то же, с одним и тем же выражением лица, с одной и той же интонацией, на протяжении ряда лет. И Вика, его жена, выговаривала ему за то, что у него не хватает фантазии хотя бы что-то изменить. И если у Сташина оставались хоть какие-то сомнения насчет того, спала она с подследственным, или нет, то теперь всё стало ясно.
Лейтенант, разошедшийся не на шутку, вдруг, улыбнувшись, вышел. Сташин и Андрей, как по команде, посмотрели ему вслед, — один с подозрением, другой с любопытством.
— Позови там!.. — крикнул следователь.
Пока не пришли конвоиры, они сидели молча в душной давящей тишине, опустив головы.
— Посмотрим, чья возьмет, — отвернувшись к окну, зловеще проговорил следователь. — Папа, мама…
Повернувшись к Андрею, добавил:
— Ну, ну… Жить будешь, а бабу больше не захочешь.
Андрея вывели из кабинета.
Отчаяние, охватившее его поначалу, исчезло. Нет, он не доставит радости врагам. Только б не заснуть сегодня!
Он начал представлять, как собственноручно пытает следователя, отрезает воображаемые рога… Затем, мысленно подвергнув изощренным пыткам ментовских прихвостней, поджидавших его в камере, стал делать дыхательные упражнения, и настраиваться на бой — как учили на тренировках.
Только бы хватило сил! Боль в спине и боль в ногах, изнеможение, подминали его. Главное — лечь на койку, поспать.
И снова мысленные упражнения, движения по татами, сближение с противником, первые удары…
Заходя в камеру, он слышал голос тренера, гремевший прямо над ухом:
«…Вы чувствуете себя полными сил, отдохнувшими, свежими, как после холодного душа!»
Такими словами он заканчивал боевой настрой воспитанников после тяжёлой разминки, перед спаррингом.
Дверь лязгнула, Андрей ступил в камеру. Все уже улеглись. Несколько человек с любопытством разглядывали его. В тусклом ночном освещении лица сокамерников казались синюшными лицами мертвецов. Оглоблин приподнялся, сел на койку.
— Ну, как съездил? — просипел он.
Андрей молчал, раздумывая, идти ли к койке, или встретить противника здесь, у входа, где не смогут окружить. Оглоблин поднялся, вразвалочку направился к нему. Еще трое уселись на своих койках, как бы нехотя стали подниматься.
— Что молчишь, блатота, впадлу с нами разговаривать?
Андрей удивленно смотрел на приближавшегося Оглоблина, точно видел его впервые. Квадратное, с большим количеством мяса, лицо его, мясистые пальцы, серебристо-серый литой и плотный ёжик, — всё это выдвигалось из темноты, как из речного водоворота.
— Красавчик, как мы сразу не разглядели, — медленно произнес Оглоблин мясистыми губами казавшиеся тоже говяжьими, мясистые слова. — Сейчас распакуем тебя…
