Темные ущелья полностью

Он уходит, упорно отказываясь слушать дальше, но призрак и сам замолкает. Хьил идет рядом, поджав губы, и вежливо молчит. Это элементарная вежливость, которой требует товарищество в Серых Краях; Рингил видел ее в действии между соплеменниками Хьила в тех немногих случаях, когда обездоленный князь брал кого-нибудь с собой. Никаких вопросов, никаких комментариев, если тебя о них не попросили.

И никогда, никогда нельзя вступать в разговор с чужими призраками.

Хьила тоже сопровождают несколько искажений реальности. Серьезный широкоплечий мужчина лет пятидесяти, с каким-то большим духовым инструментом за спиной – он называет себя Моссом, время от времени исчезает и говорит о достижениях обездоленного князя с явной гордостью. В его обветренных жизнерадостных чертах можно разглядеть что-то от Хьила. Еще есть молодая женщина, чьи глаза сверкают от счастья: она дергает обездоленного князя за рукав и рассказывает об их детях. Гнилозубый торговец каким-то веществом – наверное, догадывается Гил, похожим на кринзанц. Юный парнишка, который кажется потерянным. Мрачный тип в фартуке мясника. Хьил с большинством из них жесток и немногословен, но с музыкантом чуть менее резок – тот, как предполагает Гил, должен быть какой-то версией его отца.

Не считая этих спутников, путешествие проходит без приключений, и они не сбавляют темпа. Хьил выглядит довольным их продвижением. В какой-то момент он даже уводит Рингила с тропы, чтобы посмотреть на еще несколько длинных «банок», опустошенных и сваленных грудой внутри круга из заросших мхом камней.

– Раз уж ты так увлечен этими штуками, – говорит он, и Рингила охватывает сильнейшее чувство, что они здесь уже были, говорили и делали в точности то же самое.

– Разве ты мне их не показывал раньше?

Хьил моргает.

– Эти – нет, не показывал. Во всяком случае, я так не думаю. Послушай.

Словно воспроизводя сон, Рингил подносит к уху один из сосудов. Он не может понять, подвела ли память его – или Хьила, – или, быть может, это и впрямь другое время и место, очень похожее на последний каменный круг, в котором он стоял с обездоленным князем, поднимая длинный стеклянный сосуд, поднося к уху…

Ничего.

Как идиот он встряхивает «банку» и прислушивается опять.

Ничего. Никакого щебета и тихого шипения, никаких отголосков ужасов былых времен.

Он смотрит на Хьила и качает головой, чувствуя себя странно смущенным.

– Я, кажется, ничего не…

– Значит, ты постарел с прошлого раза.

В этих словах слышится некая странная поспешность – это вывод, сделанный поскорей, чтобы избежать дальнейших расспросов. Рингил прищуривается.

– Прошло не так много времени с тех пор, как ты показывал их мне в прошлый раз. Верно?

Хьил пожимает плечами.

– Я думал, что немного, но разве можно быть уверенным в таких вещах на Задворках? Так или иначе, как сказал мудрец, по обе стороны от каждой сыгранной ноты есть два момента. По одну – звук, по другую – тишина. То, что они разделены всего лишь мгновением, не означает, что звук может просочиться обратно в тишину, которая существовала до того, как дрогнула струна.

Но в глазах обездоленного князя сквозит растерянность, и он больше не смотрит на Рингила.

– С какой стати ты передо мной умничаешь?

Еще одно пожатие плечами, на этот раз более угрюмое.

– Я-то думал, суждение достаточно простое. Ты воин, ты знаешь, как тонка в бою грань между мертвым и живым. Между искалеченным и целым, изуродованным и нетронутым. Секунда – и живое дышащее существо превращается в труп; конечность, способная чувствовать и ощущать, – в отрубленный кусок мяса и кровоточащую культю; безупречное…

– Да понял, понял. Я же не гребаный колышек для палатки.

– Ну да. Мы пересекаем эти моменты всю свою жизнь. Время от времени мы осознаем перемену, делая шаг, но чаще – нет.

Рингил нетерпеливо поднимает сосуд.

– Ты все еще слышишь это?