Темные ущелья полностью

И вновь подкрадывается кошмар…

«Это действительно к лучшему, уверяю тебя. – Голос Кормчего звучит неотчетливо из-за нарастающего воя в голове, и где-то на заднем плане слышится хор воплей и рыданий. – Видишь ли, игровое поле изменилось – и оказывается, что ты все-таки можешь принести пользу».

На один безрадостный миг он снова оказывается на болотной равнине вместе с другими, с тысячами отрубленных живых голов, питающихся корнями пней, к которым они приделаны. И он смотрит на себя, на свою собственную отрубленную голову со ртом, разинутым от бесконечных криков. Он в ужасе поднимает обе руки, прижимает кончики пальцев к лицу – и его лицо ему больше не принадлежит.

Он отступает, тупо качая головой. Здравомыслие покидает его, как кровь, хлещущая из ран, которые он чувствует, но не может отыскать…

Голос Кормчего рассекает все это, как рука, протянутая в глубину, чтобы утопающий мог за нее схватиться.

«Пора проснуться, – резко говорит Анашарал. – И вспомнить, кто ты такой на самом деле».

Сколько Гил себя помнил, бульвар Черного Паруса – номинальная граница между дипломатическим кварталом и Соленым Лабиринтом, существовавшая десятки лет, – усиленно охранялся Стражей в часы темноты. До войны вежливый предлог состоял в том, что чужестранцы, поселившиеся в Тервинале, нуждались в кордоне против бесчинств, учиняемых более невежественными и нетерпимыми жителями трелейнских трущоб. На самом деле существовала подспудная и воспринимаемая всеми сторонами с сильным – и вполне уместным – дипломатическим апломбом озабоченность тем, что богатым иностранцам и агентам иностранных держав не может быть позволено просто приезжать и уезжать из города, когда им заблагорассудится, без официального уведомления. И потому все это сопровождалось изысканным, взаимно обманчивым танцем.

С Либерализацией и подъемом ассоциации работорговцев Эттеркаля манерные маневры стали второстепенным делом. Стража стояла на бульваре Черного Паруса главным образом потому, что хозяева Эттеркаля хотели, чтобы там кто-то был. Вход в Соленый Лабиринт, в особенности из района, кишащего неизвестно какими иностранными шпионами и прочими тварями, подлежит тщательному контролю и отчету. Стражники требовали от каждого сведений о том, куда он направляется, с кем встречается и по какому делу. Количество было ограничено, имена записывались. Персон из списка нежелательных, чересчур вооруженных или просто вызвавших подозрение по какой-нибудь причине – да всех, кто не нравился Страже, – немедленно разворачивали.

Этой ночью через Черный Парус можно было бы переправить целую армию с осадными машинами, никто бы и глазом не моргнул. В Тервинале пылали пожары, некоторые были хорошо видны на улицах, выходящих на бульвар, и стражников, какие могли здесь быть ранее, след простыл. Это было повторение сцены на взвозе Караванного Вожака, но с удвоенным количеством заброшенных баррикад и оставленных под дождем жаровен. Со стороны дипломатического квартала до Рингила донесся слабый лязг железа и крики сражающихся.

– Мы сейчас переходим в Тервиналу, – сказал он специально для Анашарала. – Нас двадцать два человека. Пять тяжело ранены. Никаких признаков сопротивления – думаю, будем у стены восточной гавани через час или меньше.

«Я сообщу об этом командиру Ньянару».

Они нырнули в гущу улиц на дальней стороне, избегая предательского сияния пожаров. Шли по тихим темным улицам, которые выглядели так, словно избежали беспорядков. Гил держал в голове ярко очерченную карту, намечая повороты и стараясь держать более-менее прямой курс на набережную. И здесь он тоже был как дома, храня в памяти дюжину или больше ночей, в которые тайком крался после жестоких вторжений в Эттеркаль и быстрых отступлений оттуда. Подобное не очень-то соответствовало его текущим потребностям: нельзя красться с двумя десятками людей за спиной, как можно с двумя или тремя, но все же…

– Это не будет… забыто, мой господин. Можешь не сомневаться.