– Я в десантных. Сначала в училище попал, потом на фронт.
– А как же ты в лагерь-то загремел?
– По глупости.
– Как это?
– Да так. Не люблю вспоминать. Из-за женщины все случилось. Вернее, из-за девочки…
И надо же было ему так вляпаться! В Берлине, накануне немецкой капитуляции! Всю войну прошел молодцом, всего раз и ранило! А тут… Расслабился, наверное. Потерял бдительность. Впрочем, расслабился не он один. Все понимали, что вой-на вот-вот закончится. Сергей с брезгливостью наблюдал, как ведут себя некоторые доблестные вояки; конечно, их можно понять: ожесточились за годы войны, насмотревшись на зверства фашистов. Но зачем же самим становиться зверьми? Об этом Сергей часто говорил с Ромчиком – Роман Штернберг был на три года моложе Сергея и чем-то напоминал ему Николая: интеллигентный, застенчивый и романтичный московский мальчик, страдающий от малейшей несправедливости. Жилось ему трудно, и Сергей давно уже опекал Ромчика, стараясь не давать того в обиду.
– Вы понимаете, Сережа, – говорил Ромчик, близоруко щурясь, – так нельзя. Мы не должны пропускать зло дальше. Если меня били в детстве, я ни за что не стану бить своих детей. А меня, кстати сказать, таки били во дворе. Мальчик в очках и со скрипкой. Просто напрашивался. Родители-то пальцем не тронули…
И он вздыхал, вспоминая маму с папой, которые в далекой Москве сходили с ума от беспокойства за своего мальчика, такого неприспособленного и робкого.
– Так вот, на мне эта цепь зла должна прерваться, понимаете? Я должен сделать все, чтобы…
– Да, но есть ли у вас достаточно сил для этого?
– Противостоять злу? Не знаю. Но я просто не могу иначе.
Они почему-то обращались друг к другу на «вы», страшно веселя этим Климчука. Он-то и был для Ромчика воплощением вселенского зла: бравый, наглый, не стесняющийся урвать кусок пожирнее, где можно и где нельзя, он считал, что весь белый свет ему должен. Здесь, в полуразрушенном Берлине, ему было полное раздолье. Он то и дело приносил какие-то «цацки», как он выражался, и прятал в вещмешок, даже не особенно таясь – «имею право»! Особое право он имел на женщин и любил хвастаться, как и где поимел очередную немочку:
– Пусть знают, шлюхи, что такое советский солдат. А то ишь, суки, разъелись тут. Наши бабы там корячатся, а эти…
– Вы… Вы позорите звание советского солдата! – не выдержал раз Ромчик, и Климчук разъярился:
– Да ты кто такой? Самого небось распирает, да боишься? Ты тут монаха из себя не строй! А то романтику ему подавай, лютики-цветочки! А что, романтику и мы понимаем! Вот раз ночью, еще до войны, помню, уж так славно вышло: в парке, представляешь? Бабенка попалась пышная, нагнул ее, на спину шляпу положил, наяриваю, а сам голову задрал, смотрю: звезды, мать их, высыпали! Что твой горох! Эх, люблю я это дело, когда через Житомир на Пензу, а задница у той бабы была, что твоя перина! А эти – немчура костлявая, тьфу! А все ж – бабы…
– Хватит, Климчук, – сказал Сергей, и тот заткнулся.
Сергея он уважал и побаивался: везучий, черт! Ни одной операции не завалил! Вечно сухим из воды выходит. Все знали: если идти на задание с Седым – живым вернешься. Ну ранят. Но выживешь. Настоящий мужик, что говорить. А этот… интеллигентишка вшивый! Глазенки-то так и сверкают, когда про баб слушает! Ну, ничего, получишь свое.
Через пару дней он привел девушку:
– Эй, Ромчик! Вот тебе краля! Чистенькая, не бойся. Сама предложила. Давай не стесняйся, сними пенки, а мы уж потом.
Сергей поморщился, только этого не хватало.
– Прекрати этот балаган! – сурово сказал он Климчуку. – Немедленно отпусти девушку.
– А я что, а я ничего! Она сама! Жрать-то все хотят.
Как же – сама. Сергей подошел к девушке, она была очень юная, но высокая, поэтому казалась взрослее.
– Wie alt sind Sie, junge Fräulein?[7]
– Fünfzehn, herr Offizier.
Девушка смотрела на него глазами, полными ужаса, и мелко дрожала.
– Haben Sie keine Angst! Bitte, nehmen Sie es und gehen.
Сергей сунул ей пару банок тушенки и вывел за дверь.
– Э-э, постой! – закричал опомнившийся Климчук и схватил девушку за руку. – Ты что творишь? Она ж сама предложила!
– Ей пятнадцать лет.
– Ну и что?
Но тут Ромчик с силой толкнул Климчука:
– Пусти ее, ты, животное!
– Что?! Ах ты сука! Толкать меня? На старшего по званию руку поднял?
– Бегите! – сказал Сергей девушке и подтолкнул ее вперед, а сам попытался растащить Климчука с Ромчиком, которые сцепились всерьез, и у Ромчика уже вовсю шла кровь из разбитого носа.
– Отставить! Немедленно прекратили! Ромчик, остынь! А ты что с младенцем связался? Хватит, я сказал!
И в этот момент раздался страшный грохот: полуразрушенное бомбежкой здание вдруг само по себе рухнуло, завалив пол-улицы. А когда клубы пыли осели, они увидели… Увидели торчащие из-под обломков ноги давешней девушки. Тонкие девичьи ножки в грязных носочках и коричневых туфельках с перепонками и пряжками. Остолбенев, смотрели они, как дернулись ноги, а потом бессильно замерли.
– Твою ж мать… – сказал Климчук. – Это ж надо…
А Ромчик снова кинулся на Климчука, но Сергей его перехватил, и тогда тот страшно закричал:
