– Это ты виноват, сволочь! Ты, гадина! Если б не ты, она бы жила! – И Ромчик заплакал.
– Да я-то тут при чем?!
– Уйди, Климчук! Уйди от греха! Видишь, он не в себе!
– А я что? Я уйду, конечно. Но я этого дела так не оставлю!
И не оставил. Через пару дней смершевцы забрали и Ромчика, и Сергея…
– А тебя-то за что? – воскликнул Николай, выслушав рассказ друга.
– Меня за что… А Ромчика? Его по доносу Климчука в измене обвинили. Расстреляли там же. Раз-два, и нет парнишки. А меня по пятьдесят восьмой осудили. Пункт Один: «Недонесение со стороны военнослужащего о готовящейся или совершенной измене». Лишение свободы на десять лет. Май, Победа, все празднуют, а я… Да еще повел себя неправильно, психанул на допросе. Я, боевой офицер, награды имею, а меня в измене хотят обвинить? И кто? Тыловые крысы, гэбэшники вонючие, мать их! Тут-то мне два ребра и сломали. А-а, черт с ним со всем! Давай лучше выпьем.
Они допили остатки водки и некоторое время сидели молча. Потом Сергей сказал:
– Ты знаешь, я столько смертей видел. А девушку эту забыть не могу. Ножки ее в носочках. Туфельки. А как она на меня смотрела! С ужасом, а потом с надеждой. И все думаю, если бы я не встрял тогда, может, осталась бы в живых… И Ромчик… Эх, как вспомню! Сердце разрывается. Да. Вот так, брат. Никому не рассказывал, тебе только.
– Я понимаю.
– Знаешь, а я ведь книгу пишу. Обо всем этом. Только движется медленно.
– Да ну?! Я всегда знал, что рано или поздно ты будешь писать. Дашь почитать?
– Пока особенно нечего. Там и ты есть.
– Я? – изумился Николай.
– Ну, не совсем ты, конечно. Но кое-что есть от тебя.
– Интересно… Представляю, что ты понаписал на мой счет.
– Перестань! Ты… Ты же мой лучший друг. Единственный вообще-то.
Некоторое время они смотрели друг другу в глаза, понимая: все, что разделяло их, исчезло, растворилось, пропало навсегда.
– Да, забыл совсем! – воскликнул Сергей. – Я ж тебе тоже фотографии принес. Вот, возьми.
И он достал из портфеля пачку фотографий. Николай улыбнулся:
– Витоша! А это ваша свадьба… Надо же, как нарядилась!
– Да это Ольга ее нарядила. Дорвалась до живой куклы.
Николай долго перебирал фотографии, потом отложил несколько:
– Вот эти только возьму, где она одна. Я все бы взял, но, боюсь, Вера увидит, а это лишнее.
Потом они застряли в коридоре – никак не могли расстаться, все что-то вспоминая и рассказывая.
– Да, бойся гостя стоящего! – наконец рассмеялся Сергей. – Все, брат, надо идти. А то Витоша будет волноваться.
Он протянул руку Николаю, тот пожал, но не сразу выпустил – и они вдруг обнялись, очень крепко, по-мужски, чувствуя в эти секунды неимоверную братскую любовь друг к другу. Любовь и сострадание.
– Я рад, что ты пришел, – произнес Николай внезапно охрипшим голосом. – Спасибо.
– И я рад.
– Ты звони иногда, ладно? И заходи! Веры еще долго не будет.
– Хорошо, непременно! Надо же тебя держать в курсе событий! Нет, ты осознал, что скоро станешь дедом, а?
– Не осознал! Послушай, я забыл спросить, а где ты теперь работаешь?
– В газете! – ответил Сергей уже с лестницы. – Ольгин муж пристроил! Был в отделе писем, теперь сам заметки строчу – так, по мелочи!
– Удачи тебе! – крикнул Николай и закрыл дверь.
И Николай, перебирая оставленные Сергеем фотографии Виты, и Сергей по дороге домой – оба вспоминали юность. Сколько бессонных ночей провели они в комнатке Николы, читая друг другу стихи! Оба знали великое множество, Николай больше из классики, а Сергей упивался Гумилевым и Мандельштамом, знал Георгия Иванова и Михаила Кузьмина, потом оба открыли для себя Сергея Третьякова и увлеклись слово-творчеством. Никола вспомнил, с каким восторгом читал Седому эти строки:
Последние строки отзывались в душе Николы сладкой болью: именно это он и чувствовал, глядя на Верочку: ангел! С тех пор ангел превратился в демона, но Николай до сих пор ощущал эту болезненную «судорогу сердца» при одной только мысли о жене – он все еще ее любил. И страдал, представляя, каково сейчас бедной Верочке в «застенках», как она всегда называла стационар.
