Не только Умадатте, но и никому в мире она не решилась бы сказать о чувствах, которые владеют ею в эту минуту.
— Садись сам. Я этим поездом не поеду.
Это единственные слова, которые она может сейчас выдавить из себя.
Глаза Умадатты округляются.
— Ты не едешь этим поездом?
Ему не верится, что она говорит это всерьез.
— Смотри же, сейчас нам не до шуток! Поезд отправляется. Если ты и в самом деле остаешься, то…
— Да, я и в самом деле остаюсь, — подтверждает она. — Садись скорей сам. Я приеду завтра, вместе с Лакхасингхом.
— Но почему?..
Кондуктор снова просит их войти в вагон. Паровоз еще раз протяжно гудит, и вагон, дрогнув, начинает двигаться. Умадатта все так же удивленно смотрит на Нилиму.
— Да ты что, вправду не едешь?
— Конечно, не еду!
Умадатта бежит к вагону и вспрыгивает на подножку. Она спокойно машет вслед ему рукой — будто и приходила на вокзал только для того, чтобы проводить товарищей.
— Что сказать мужу, когда он спросит о тебе? — кричит Умадатта, стоя в дверях вагона.
— Скажи, что с вами я не поехала и что, наверно, приеду завтра…
Поезд, вагон за вагоном, медленно удаляется от нее. Вот он уже за пределами станции… Она со вздохом берется за свой чемодан.
Она идет в привокзальный бар, заказывает себе джин и имбирное пирожное, садится за столик. В ее душе не разрешенный вопрос: почему же все-таки она осталась? Вправду ли ее так очаровал Париж? Или есть другая причина? Слов нет, Париж таит в себе неодолимые силы притяжения, она не имела времени поближе ознакомиться с ним, и ей, конечно, хочется это сделать… Но только ли поэтому она осталась? Разве она раздумала уезжать в ту самую минуту, когда поезд уже готов был отойти от перрона? И неужели она осталась здесь ради одного-единственного дня, ради того, чтобы завтра же опять явиться на вокзал?
В баре много публики. Здесь шумно, здесь радостный гул голосов, здесь трепет жизни. Сидя в баре, невозможно представить себе, что где-то в мире люди скорбят и печалятся. Прямо перед Нилимой молодая пара — парень и девушка в байковых костюмах, украшенных бахромой. Они сидят в обнимку, тесно прижавшись друг к другу. Когда девушка что-нибудь говорит, парень касается ее губ своими губами. Для него не существует никого и ничего в мире, кроме его самого и подруги. На их лицах открытое пренебрежение ко всему, что их окружает, и полнейшая беззаботность. У них в душе звучит своя собственная мелодия жизни, и только ее они слышат. Стоящий за угловым столиком старик отламывает куски от булочки и неторопливо прожевывает их, запивая красным вином. Он живет своим одиночеством. В его душе тоже есть своя мелодия. Но если внимательно оглядеться вокруг, то начинает казаться, что всех этих людей объединяет и какая-то общая мелодия — мелодия опьянения жизнью, мелодия презрения ко всему прочему миру, мелодия наслаждения. Нилиме приходят на память шумные толпы на Елисейских полях, которые она жадно разглядывала прошлым вечером; ей вспоминаются и компании танцующих и поющих весельчаков в каких-то незнакомых ей переулках, и влюбленные парочки возле Эйфелевой башни, и мост через Сену, по которому так стремительно движется этот пестрый караван жизни, словно бы обращенный в бесконечный радостный праздник, ради которого и пришли сюда эти люди…
А рядом в ее сознании возникает образ того печального лондонского дома, чьи обитатели словно бы сговорились носить вечный траур по собственной жизни… Что случилось с Харбансом, почему лицо его всегда как бы окутано облаком разочарования? Отчего в последнее время они так ожесточились друг к другу, отчего все их отношения сводятся лишь к обмену короткими, односложными фразами? Если же и происходит долгий разговор, то лишь в одном случае — когда они ссорятся. Две трети дня проходит во взаимном раздражении и ненависти, остальное время отдается безрадостной работе до усталости, до какого-то нелепого самоистязания, потому что им едва удается сводить концы с концами. Но если и выдается порой радостный день, то все равно к радости примешивается какая-то горечь. День и ночь, день и ночь эта холодность друг к другу, этот опостылевший уход за чужими детьми, эта смертельная тоска! Чего же ищут они в такой гнетущей скуке, что хотят создать на этой бесплодной почве? Ее мучает нрав Харбанса, он не переносит ее привычек. И рядом с этим — вынужденная необходимость жить вместе, какой-то порочный круг, из которого нет сил вырваться. Возможно, Харбанс хочет видеть в ней ту же мрачную сдержанность, какой отличается сам, но ведь она, напротив, стремится внести в его жизнь радость в веселье…
